Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака

Приступайте. Выметайтесь.

Копы уходят, звонит телефон. Ты, вздрогнув, выходишь из задумчивости — ты вспоминал, как обменивался конвертами в приемной. В этот кабинет тебя пускали всего дважды. Один раз похвалить за труды, второй — сообщить, что более не нуждаются в твоих услугах.

Рядом с телефоном мигает лампочка, майор берет трубку.

— Да?

— Могу я поговорить с майором Раджей Удугамполой?

— Кто это?

— Этот номер был в записной книжке моего друга.

— Какого друга?

— Малинды Алмейды.

Щелчок.

— Мендис!

Майор со стуком швыряет трубку на рычаг, ждет капрала.

— Бабуин чертов! Я же сказал, никаких звонков.

— Сэр, это была ваша частная линия.

— Но этот номер никто не знает.

Лампочка у телефона мигает снова.

— Ладно, пошел вон!

Майор ждет, пока капрал закроет за собой дверь.

— Да.

— Как вы познакомились с Малиндой?

— Мисс, вы позвонили в штаб-квартиру армии Шри Ланки. Это секретный номер. Вас найдут и возьмут под стражу.

— Тогда откуда у Маали этот номер?

— Я Раджа Удугампола, майор армии Шри-Ланки. Я уже сделал заявление для печати. С 1984 по 1987 год Алмейда в качестве фотографа выполнял задания армии. Лично я с этим засранцем знаком не был. В последние три года он не имел к армии ни малейшего отношения. И если вы еще раз сюда позвоните, я вас прикончу.

Он швыряет трубку на рычаг, прибирает стол. Письма кладет в лоток, конверты сует в мусорную корзину. Лампочка снова мигает. Майор готов разразиться бранью, но сдерживается — и радуется этому.

Голос в трубке такой громкий, что его слышно в коридоре.

— А, Раджа. Только не говорите, что я отказываю вам в поддержке.

— Сэр, я это очень ценю.

— Будет вам комендантский час. С полуночи до полуночи. Этого вполне достаточно.

— Да, сэр. Более чем достаточно. Спасибо, сэр.

— Президент спросил меня зачем.

— И что вы ему ответили, сэр?

— Сказал как есть.

— А он?

— Он ответил: «Вы уверены, что двадцати четырех часов будет достаточно?»

Говорят, смех звучит как музыка, но это один из множества обманов, которыми мы себя пичкаем. Одни смеются очаровательно, другие жутко, а третьи так, что кровь стынет в жилах. Майор Раджа Удугампола и министр Сайрил Виджератне гогочут в унисон; никогда еще твои — недавно осмотренные — уши не слышали более мерзкой музыки.

— И вот еще что.

— Слушаю, сэр.

— Надо взять еще кое-кого.

— Кого, сэр?

— Эльзу Матанги. Вы найдете ее…

— Я знаю, сэр. В отеле «Лео».

— Установите наблюдение за ней. И по моему приказу возьмите ее.

— Как с нею быть, сэр?

— Обращайтесь с ней как с королевой.

— Информация или кара?

— То и другое.

— Тогда я задействую Маску.

— Любого яку, какого пожелаете. Только не облажайтесь.

Луна четвертая

Я ангел. Я убиваю первенцев на глазах у матерей. Я обращаю города в соль. Когда мне этого хочется, я забираю души у маленьких девочек, и отныне до пришествия Царства единственное, на что ты можешь рассчитывать в своей жизни, так на то, что ты никогда не поймешь почему.

Грег Уайден. «Пророчество»

Комендантский час

В дни комендантского часа двигаются только духи, ветры да глаза охранников на блокпостах. Ты ночевал на дереве, любуясь месяцем и облаками, скрывающими его. Размышляя о том же, о чем до тебя размышляли все бодхисатвы и каждый из тридцати призраков Артура К. Можно ли положить этому конец?

Первый комендантский час на твоей памяти ввели после резни 1983 года. После этого комендантский час стал таким же привычным делом, как праздники Пойя. Он следовал за каждой вспышкой насилия, как за ливнем следует потоп. На юге, на севере и здесь, на диком-диком западе, правительство убирало людей с тротуаров, машины с улиц и свободу с повестки дня. Джонни как-то заметил, что комендантский час нужен, дабы правительство поддерживало порядок, ловило плохих парней и «обделывало дела, невозможные среди бела дня».

Твое дерево облепили бормочущие самоубийцы. Их узнать легче всех, не считая разве что прет: глаза у них изжелта-зеленые, шеи часто свернуты, они вечно болтают, пусть даже с самими собой. Ветер несет тебя от блокпоста к блокпосту, мимо пустынных дорог и безлюдных автобусных остановок. Коты патрулируют переулки, вороны сторожат крыши, существа без дыхания движутся медленней прочих.

По главной дороге грохочет грузовик, голубой «Ашок Лейланд», первая машина за все утро на обычно самом загруженном отрезке Голл-роуд. У блокпоста Бамба грузовик не замедляет ход, охранники не поднимают ни бровь, ни руку. Чуть погодя останавливают зеленую «тойоту», водителя вытаскивают из машины и обыскивают. Водитель указывает на наклейку на лобовом стекле — автомобиль медицинский, — и его отпускают.

Второй грузовик, красный, с деревянными бортами, ускоряется на блокпостах, охрана машет ему: проезжай. Грузовик сворачивает на Буллерс-роуд, ты запрыгиваешь на крышу. Дорога ухабистая, вонь стоит изумительная. Отсутствие носа не избавило тебя от запахов разлагающихся мерзлых тел.

На крыше грузовика ты не один. Рядом с тобой подпрыгивают на кочках другие существа без дыхания. Их продувает ветер, полосует по лицам. Забытые улыбки, изумленные глаза трепещут в воздухе, грузовик сворачивает на кладбище.

Там стоят еще два грузовика с откинутыми бортами, мужчины разгружают привезенное. Груз — трупы, не завернутые ни во что, податливые, одни еще не оттаяли, другие уже гниют. В воздухе тучи мух, предвкушающих пир. Рот и нос мужчин, разгружающих трупы, закрывают плотные маски — в основном из старых саронгов, — как у разбойников с большой дороги или наемных убийц; скорее всего, большинство из них таковые и есть.

Ты жалеешь, что у тебя нет камеры, негде проявить негативы, некому их показать. Еще ты жалеешь, что так мало пожил и изведал. Еще ты жалеешь, что не знаешь своих убийц. В униформе нет никого, хотя некоторые мужчины двигаются как солдаты, ровно и быстро, почти без разговоров и остановок.

У ворот кладбища — два копа и еще два каких-то громилы, не военные, не полицейские, проверяют удостоверения личности и записывают данные. Единственный пример порядка и организованности в этом хаосе тележек и каталок. На одних перчатки, на других полиэтиленовые мешки. На одних ботинки, на других тапочки. Никто не разговаривает, лишь изредка слышатся стоны, тела сваливают на каталки и везут к башням крематория. Стонут те, кто ворочает трупы, и призраки, наблюдающие за ними.

Люди в черном выкрикивают приказы, следят за тем, чтобы трупы складывали ровно. Если одна из тележек перевернется, за нею сразу же соберется извилистая ланкийская очередь.

Только что прибывший грузовик разгружается на парковке, половину груза второго уже переложили на каталки, в кузове третьего —