Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов
И все же однажды это должно было закончиться. В то утро Иданна проснулась от кашля. Ей показалось, что кто-то удавкой стянул ей шею, и она пыталась на ощупь найти недостающий кислород, словно курильщик, выдохнувший последнее облачко дыма и тщетно пытавшийся вдохнуть его назад, чтобы хоть на миг продлить жалкое удовольствие от уже потухшей самокрутки. Позвали лекаря, чтобы он сообщил, что час Иданны настал. Она задыхалась, как рыба, вытащенная из сети. Наконец старуха успокоилась, а потом ее унесли на испепеление. Ей не так давно исполнилось девяносто два года, то есть она пережила даже Шиму. И ее тоже с самого детства знали все. Но, кажется, и смерть Шимы не вызвала столь ошеломительного чувства завершения необъятного, казавшегося нескончаемым этапа. В памяти тех, кто собрался вокруг ее последнего ложа, остались длинные седые волосы и кожа с безжизненным желтоватым отливом. А еще чудилось, что эхо ее скороговорок так и плещется в изгибах катакомб, смешавшись с другими подземными звуками. Должно быть, он навсегда останется там, вцарапанный в неровные стены, – голос первого ребенка подземной Бовы. Крик новорожденного, расколотый старческим бормотанием.
А потом произошло нечто странное. Все старшее поколение почувствовало какую-то неотвязную хворь, словно Иданна своей смертью подала им сигнал. И буквально за месяц в Бове исчезли все, кто был старше шестидесяти пяти лет. Как будто старуха решила забрать их с собой, потому что ей зачем-то потребовалась собственная армия, отряд мертвецов, способный сразиться с демонами, продолжавшими одолевать ее по ту сторону бытия. Сложнее всего в этом войске было бы представить Агеону, но именно ее болезнь свалила с ног первой. Ссохшееся лицо, потерявшие мысль глаза, косые линии морщин на лбу и щеках – вот и все, что осталось от ее величественной красоты. Родившись всего на пару лет позже Иданны, она долгое время не выглядела такой уж старой, но теперь все изменилось. Положив руку поверх старого одеяла, Агеона шевелила тонкими пальцами, и казалось, что эти неприметные движения были прощанием с танцем. Думала ли она о том, что станет с пляской тишины после ее смерти? Лишь одно было известно наверняка: ко всем начинаниям Найда она относилась с таким же презрением, как и к жестокости Чинца. А тем временем в одной из соседних пещер тяжело дышал Ний, широко раскрывая рот, так что бросались в глаза бреши на месте выпавших зубов. На смену его извечным шуткам пришли высокая температура, удушье и кровохарканье, круглое лицо стало желтым и дряблым, а хрящеватый нос и красные уши делали его голову еще уродливей. Перед смертью он, говорят, попытался улыбнуться, напоследок решив не страдать, а рассмеяться над своей нелепой судьбой.
Все ходили на цыпочках и шушукались, как будто передавая друг другу сокровенную тайну, но на самом деле никто не понимал, что́ происходит. Даже старый лекарь сам лежал почти без движения, и максимум, на что хватало его сил – это медленно водить тощими руками по дырявой куртке, которую по просьбе больного врачи положили поверх одеяла, чтобы лучше согреть его продрогшее раскаленное тело. В глазах старика мерцал ужас, вызванный собственной беспомощностью, а молодой санитар только качал головой, не представляя, что́ еще можно сделать. Умирала и Хиза. Сперва была абсурдная надежда, что хворь минует ее тело, но вот в один из дней и коровница почувствовала резкий упадок сил. Когда-то именно с таким чувством она забывалась во сне после особенно тяжелых дней, но в этот раз усталость была неотвязнее. Уже через пару часов Хиза не могла произнести ни слова, лишь скорбное выражение лица выдавало осенившую ее перед смертью невыговариваемую истину. Красноватые мешки под усталыми глазами распухли так сильно, что не давали поймать ее взгляд. Поэтому никто не замечал, что Хиза уже снова была в хлеву, рядом со своим любимым гуртом, и вслушивалась в протяжные мычащие аккорды. Вдруг, пытаясь надоить теплого молока, она почувствовала, что ноги отрываются от земли, а крыша хлева разверзается, и она с пустым ведром в руке поднимается куда-то в ало-черную мглу, и даже ее любимая, недавно отелившаяся корова не смотрит в ее сторону, так что совсем некого удивить этим странным, неуместным полетом. Наверное, ее смог бы немного понять разве что сорвавшийся с колокольни Дэй. В его ушах тоже свистел незнакомый ветер. Но вот уже нет хлева, нет звонницы, нет ратуши, нет базарной площади, нет даже степи, а на их месте лишь какие-то нечеткие пятна и точки. Длинная седая коса поднята вверх, что делает Хизу похожей на повешенную. Она пытается пошевелить толстыми, отяжелевшими губами, сказать что-то, но ничего не выходит.
Теперь каждое утро и Яв ждал, придет ли он в себя или произойдет что-то совсем другое. – Со мной что-то не так, ты лучше будь рядом, – попросил он сына. Пару дней Яв еще приподнимался с кровати, держась за поясницу, но очень скоро прекратил и эти последние старания. От былой строгости не осталось и следа. Яв почувствовал нерушимую преданность в отношении сына и вдруг ясно осознал, что отныне только Ичим будет продолжать его присутствие на земле и что сын все сделает правильно. Хотя Яв не смог бы объяснить, откуда взялась эта неосознанная надежда, он точно знал, что она не была самоуспокоением, и каждый жест Ичима лишь подтверждал уверенность отца в том, что все будет именно так. В последний момент ничего не подозревавший наследник сумел убедить отца в своей надежности. Или Яв вдруг осознал, что безмерная, необозримая растерянность выветрила из него все другие мысли, он больше не был уверен, что способен чему-то научить Ичима, что воспитание необходимо. Ему просто хотелось смотреть на сына высушенным взглядом, пока такая возможность еще имелась, ведь Яв ясно осознавал, что скоро будет отнята и она. А Ичим понял, что не успел сказать отцу то, что хотел. Вернее, даже не начал формулировать это. Между ними осталась пропасть недосказанного. Потом Ичим часто думал, что недосказанным осталось все. Но при этом Яву словно удалось превратить свою смерть в нечто вроде последнего, бесспорного аргумента, заранее опровергающего любые возражения. Сложно выразить это яснее, но Ичим так почувствовал: теперь он был готов согласиться с отцом, хотя вряд ли можно сформулировать, в чем именно. Так или иначе, смерть Ява оказалась безукоризненным ответом на многолетнее молчание сына. Он подумал, что отец выиграл в этом казавшемся бесконечным споре, хотя и не способен был узнать о своем выигрыше. Ичим вспоминал детство, когда ему нравился запах отцовской рубашки, его жесткие усы, его шершавые
