Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

вывезти с собой всю старую, – объявил Найд, похоже не подозревавший о том, что почти дословно цитирует первого вождя, разрешившего забрать в катакомбы только самые необходимые вещи. Слова будто сами собой вытекали из его рта, а тело Найда казалось людям крепким, высоким деревом, каких отродясь не рождалось в этих краях, но при этом мощные корни явно были готовы в скором времени отпустить землю, чтобы дать стволу и широким ветвям взмыть куда-то ввысь, захватив с собой всех, кто решится протянуть руки к этому парящему в рыжеватом тумане растительному спруту.

Итак, в воскресенье у пирсов в надежде на спасение собрались все жители Бовы, кроме Ичима и Ютеоллы. Народ забирался в лодки и испуганно жался друг к другу, вцепившись в жалкие узлы, наполненные скудным скарбом, точь-в-точь как век назад их спускавшиеся под землю прадеды. В виде спрессованной массы люди, неспособные ответить на вопрос, кто они, по-прежнему чувствовали себя увереннее. В последний момент Найд сжалился на ними и разрешил взять несколько домашних животных, так что к компании переселенцев примкнули кошки и собаки. Беженцы, облаченные в засаленные безрукавки и свитера, распределились по лодкам и отчалили. Воздух какое-то время хранил их силуэты. Их грязно-белые волосы, их хриплое дыхание. А над Нрику дымился утренний свет. В последний раз оборачивавшиеся на город головы могли заметить в глубине степи две фигурки, сидевшие на земле, повернувшись спинами к озеру. Рядом с двумя призраками колыхалось пламя костра. Лодки отплывали, и берег застывал где-то вдали: дома, пирсы, здание гидростанции, давно потухший маяк, горящая точка костра – все уже сливалось с небом и водой, ускользало от взглядов и теряло реальность, начиная забываться.

XXVII Чей-то голос

Сквозь огонь просвечивало приземистое, дикое небо, а место тишины и однотонности без предупреждения заняли гулкость и многоцветье. Они не смотрели на воду, но знали, что силуэты уменьшаются, тают и наконец исчезают в далеком, холодном пространстве. Может быть – навсегда, может быть – вернутся. Впрочем, отчалившие меньше всего были похожи на готовых возвратиться. Так или иначе, появилось какое-то время для другой жизни. При этом они не смогли бы внятно объяснить, почему решили не уходить. Если это было решением. Но никто не требовал объяснений. И в исповеди тоже не было потребности. Или они просто разучились говорить даже с самими собой, а последней, кто владел этим искусством, осталась сумасшедшая Иданна? Недаром от ее монологов все внутри сворачивалось, как сухой лист, как свиток, похожий на зачерствелый кокон. Тогда, может быть, им еще предстоит найти другие слова и новые интонации? Да, Ичим часто замечал, что он мыслит с помощью языка, на котором говорили те, кто всегда считал его посторонним, но другого языка он не знал. Да и где ему искать другой и с какой стати рассчитывать на то, что он не покажется еще более чужим? В одиночестве, перед гигантским погостом степи, в опустевшем музее прошлого, как ни странно, острее всего открывалось взаимодействие с будущим. Во всяком случае танцующий огонь и расстилающийся туман куда сильнее приближали к нему, чем расчерченный проект, манящий спрятаться от неопределенности. А Найд предлагал именно это. Как и предыдущие вожди, он тоже держал в руке свиток. Раньше людям была нужна война, объединявшая их желания, потом понадобилось что-то другое, наследующее войне. Сколько уже было этих схем, каждая из которых претендовала на то, чтобы стать более точной, подвести итог всем предыдущим, указать на их изъяны, надстроить еще один – на этот раз, конечно же, последний – этаж, изящно воспеть себя, чтобы наконец взмахнуть финишным флажком и объявить новый старт, определить следующую цель. За генералом придет проповедник, за проповедником – бойкий купец, за купцом – кочевник, за кочевником – новый генерал. Точно так же и новые бунтовщики появятся на месте старых, кто-то будет раз за разом подбрасывать сухие прутья в костер истории. Но откуда-то будет возникать эта потребность в господине – неважно, воплощенном в чьей-то личности или коллективном, действительном или вымышленном. Они никогда не будут спасать себя сами, нет, каждый раз будут ожидать или выбирать себе спасителя. И каждый раз это инстинктивное желание шагать строем будет представляться как свободная воля, как договор, как взвешенное решение. Те, кто отчалил от пирсов, в куда большей степени, чем им хотелось думать, выполняли последнюю волю Чинца. Эти кочевники все еще находились под его властью, все еще нуждались в ней, хотя были уверены, что избавились от нее. Но откуда вообще берется убежденность в том, что цель дает понимание жизни, а не отвлекает от нее? Что пролог обязательно нужно воспринимать с чувством обреченности, что его необходимо уравновесить эпилогом?

Вдвоем они вышли в степь еще на рассвете. Мглистое свечение исходило словно из ниоткуда или, наоборот, сочилось со всех сторон. К глухому гуду опять примешивалась тишина, а в однотонном шевелении травы мелькали желтые, синие и розоватые брызги мелких цветков. Как всегда, что-то горькое и безысходное в этом пейзаже, но и притягательное. Сколько рассветов мы видим за жизнь? Почти все их мы умудряемся проспать. Это слова Ютеоллы. Их счастливые (пусть останется это, скорее всего, ошибочное слово) тела прятались в складки негромкой природы, как ладони, погруженные в обманчиво теплую золу. Казалось, в мире нельзя найти двух столь подходящих друг другу тел. Ичиму исполнилось двадцать семь, а Ютеолла была почти одного возраста с ним. Конечно, оставался риск повторить все ошибки – или все же не все, и осознание этого давало небольшое облегчение. Когда умерли родители, внезапно стало ясно, что все было бы иначе, если бы кто-то остался жив, если бы кто-то не отчалил от берега. Да, задержаться тут получалось только с призраками – с традицией, больше не нуждавшейся в законе, с традицией, освободившейся от ритуалов, легенд и преданий, с незнакомой, не умещающейся в свиток традицией – в равной степени прошедшей, длящейся и предстоящей. Как внутренняя логика их жизни, которую не хочется называть судьбой, или мы просто перестали понимать смысл этого слова. А если родятся дети, то они с ними будут не понимать друг друга как-то иначе, чем было с собственными родителями. Или все-таки получится справиться с этим непониманием? А что, если Ютеолла умрет? А что, если кто-то из них сойдет с ума? А что, если они перестанут понимать друг друга? А что, если уже перестали? Откуда берется тревога, что это точно должно случиться именно сейчас, когда последняя лодка теряет свои очертания в утренней мгле? И тогда даже тела внезапно перестанут подходить друг другу. Почему это возможно? Иногда он был уверен, что ненавидит Ютеоллу, а иногда думал, что обворожен ею – до такой степени, что не способен понимать свои чувства. Но с какой целью она его обворожила? Конечно, она и сама не знала ответа. Зачем-то и он понадобился ей. Но Ичим жаждал этой завороженности, продолжая считать Ютеоллу особенной и не представляя своей жизни без нее. Они были знакомы всего несколько лет, но, проводя друг с другом целые дни, начали думать, что уже прожили вместе длинную жизнь. Он хорошо знал, что повседневность готов делить только с ней и ни с кем другим. И здесь, в повседневном, обычно уводящем в сторону от жизни, таилось нечто открывающее горизонт. Как же в такую привязанность проникло безразличие? Почему эта опасность уже была так