Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

необходимы проемы хотя бы в несколько сантиметров, иначе они не могли проникнуть в помещение, а лишь пытались просунуть внутрь кончики своих невидимых щупалец. К счастью для прятавшихся в закрытых домах, щели в старых рамах не представляли опасности, и даже вентиляционные решетки оказывались преградой для врага. Но все же тех, кто спасся, осталось совсем немного – не больше четверти от всего населения Бовы. Иные из чудом оставшихся в живых потом вспоминали и по много раз повторяли, как они едва успели захлопнуть дверь комнаты перед приближающимся сиплым свистом, на пути которого разлетались висевшие на спинках стульев рубашки и полотенца, оставленные на столах деньги, салфетки, неотправленные письма. Неприятно шелестели лохмотья обоев, но дело было не только в звуках, присутствие посещавших дома существ ощущалось и на другом уровне – его как будто можно было почувствовать кожей, но только когда они были слишком близко. Теперь уже не вспомнить, кто и когда дал им возвышенное и, быть может, не слишком достойное их имя эолов.

Новая эра началась на следующий день после второго пришествия врагов. И у творца новых времен, конечно же, было имя: Чинб. Ибо именно он объявил, что город сможет выжить в изгнании. То ли все подсознательно ждали подобного призыва, то ли были слишком изнурены, чтобы спорить, но Чинба послушались. Да, не было никого, кто стал роптать. Если бы речь не шла о вынужденном прощании с солнцем и паломничестве во мрак, можно было бы сказать, что все вышли на зов Чинба, как завороженные, шествовавшие навстречу целительному яркому свету.

Итак, простой механик оказался одним из тех, кому удалось спастись. Он, разумеется, предпочел возню с инструментами ярмарочному веселью, но даже не мог представить, какая судьба ждет его в ближайшие дни. Да, Чинб ничего не планировал, все получилось как-то само собой. Словно шестеренки, завертевшись без посторонней помощи, привели в движение гигантскую стрелку, и этот перст провидения указал на него. Все детали были рассыпаны перед ним, и теперь уже ничего не оставалось, кроме как помочь конструкции дособраться – почти так случалось и в его повседневных делах, только в этот раз в роли механизма для сборки выступил весь городок. Но нужно все рассказать по порядку. Пусть даже этот порядок, скорее всего, был придуман через десятилетия после смерти Чинба и год от года обрастал новыми деталями. Пусть даже само слово «порядок» выглядит не очень уместным и предельно условным. Другого сценария у нас все равно нет. Можно лишь попробовать немного отстраниться от него, притвориться наблюдателем. Пусть даже это едва ли удастся.

Герой народа Бовы родился после утраты ветра. К этому времени и без того размеренная жизнь селения почти приостановилась, а студенистое молчание природы усугубило провинциальную сонливость. Все стало еще более степенным – да, вот подходящее слово. Бова будто постарела, начала походить на прибрежный городок в самом конце осени – когда туристов почти не осталось и курортный сезон уже готов закрыться в любую минуту. Только вот осень задержалась здесь навсегда. Да, летняя ярмарка оставалась единственной вспышкой в этих сумерках – как будто холодное здание монастыря на один день превращалось в карнавальный шатер. Но лишь для того, чтобы снова затихнуть на целый год. И все возвращалось на свои скучные места. Нельзя сказать, что люди полностью обленились – нет, торговцы по-прежнему растворяли двери лавок, и время от времени покупатели наведывались на их переполненные всякой всячиной дворы, пастухи погоняли хворостинами послушных коров, рыбаки так же садились в лодки, дети играли в свои незатейливые игры, но тот, кто бывал здесь раньше, сразу почувствовал бы перемены: все словно стали похожи на птиц, разучившихся вить новые гнезда и оттого ютившихся в прошлогодних – обтрепанных и прохудившихся. Звук ветра маскировал плескавшуюся здесь жизнь, а теперь, когда он исчез, все вылезло на первый план, стало нарочитым, позорно-резким, вызывающим какую-то необъяснимую неловкость, как урчание в голодном животе, и оттого – заслуживающим утаивания. Может быть, дело в том, что война, обошедшая стороной эти края, все-таки сумела тайком оставить здесь невидимый, жутковатый след.

Да, несмотря на разговоры об ужасе канонад, это местечко миновали все сражения, и, хотя Бова обзавелась бомбоубежищем, по городку не выпустили ни одного снаряда, а лики Ареса и Энио проступали лишь в письмах сыновей с фронта. Когда все это прекратилось, никто не нашел рационального объяснения тому, что произошло. Да, никому не удалось зафиксировать, в какой именно день религии стали нести смерть, а духовники всех конфессий принялись благословлять кровопролитие, никто не мог объяснить, почему символы смирения и доброты появились на крыльях бомбардировщиков и истребителей. Последующий отказ от вероисповеданий был не подчинением новой идеологии, а почти бессознательным, неотвратимым ответом на множество случившихся смертей. Храмы исчезли из городов словно сами собой, как кровь, впитавшаяся в песок. Все религии разом проявили свою несостоятельность. При этом не было никаких намеков на запрет крестов, звезд, полумесяцев и прочих символов, просто теперь любые религиозные изображения стали чем-то вроде древнеегипетских иероглифов – они не стерлись полностью, но навсегда перестали быть предметом культа. Кстати, одна из таких картинок былого, репродукция иконы – древней Одигитрии – имелась даже в доме Чинба – может быть, черно-белую вырезку из старого журнала, альбома или книги зачем-то сохранила его мать, хотя она, как и все жители Бовы, вряд ли отличалась набожностью.

Зия не перенесла тяжких родов, а Кпем прожил еще почти двадцать лет в одиночестве, вернее с сыном; старец из поколения заставших ветер, он до самой смерти проработал механиком на гидростанции. Мальчик с детства начал интересоваться конструированием механизмов, отец поощрял это увлечение, но, если говорить начистоту, быстро потерял всякий интерес к собственной профессии, да и вообще к жизни, так что воспитанием сына занимался спустя рукава. Никогда не стремившийся дотянуться до звезд, добросовестный труженик, он сам добился всего, чего следовало достичь, но после смерти жены даже эти скудные приобретения стали казаться досадной обузой. Все свободное время Кпем сидел на крыльце, глядя в степь, почти не шевелился и со стороны мог показаться вросшим в ступеньки идолом, ведь никто не знал, что из смолкнувшего поля каждый день к нему навстречу выходит молодая жена. Развевающиеся на фоне закатного неба светлые волосы – густые и слегка жестковатые, словно высохшие после недавнего купания в соленой воде. Венок из мелких цветов в тонких руках, длинное зеленое платье, тоже будто сплетенное из степных трав. Кпем смотрел в смутное пространство, прищурив один глаз, из-за чего выражение его лица становилось каким-то виновато-отрешенным. Во мгле его глаз отражалась степь. О своем секрете Кпем не рассказывал даже сыну. Да, Зия не ушла вместе с ветром, а растворилась в воздухе и теперь наблюдала за прежней жизнью – без скорби, без ностальгии, а с какой-то светлой мудростью, словно осознав необходимость временного отстранения. Каким зловещим всего через четверть века показался бы этот образ, а тогда он был наполнен лишь наивной, беззащитной теплотой – робкой верой в то, что рано или поздно пленница ветра еще вырвется из неволи: не как призрак, а по-настоящему. Нет, Чинб не стал для вдовца виновником ее гибели, но едва ли можно сказать, что сын вырос окруженным