Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

по виду не слишком-то готовые прийти на смену старшим, но по какой-то горькой ошибке все же избравшие жизнь. Эти сухие тычины больше походили на остовы развалившейся оградки, на окаменелые щупальца, на жестоко порубленный кем-то прошлогодний борщевик, на что угодно, только не на живые растения. Нельзя было понять, какой силой они удерживались в песке и не падали. Когда притаившаяся на ветке крохотная птица взлетала, сухая растительная лапа еще несколько мгновений продолжала покачиваться, словно тоже ловчась подняться в воздух. Эти взлеты и пошатывания, эти царапанья пространства казались похожими на захватывающий одноактный спектакль.

Сразу изменился и шум природы. Вместе с гулом ветра из него были изъяты многие звуки. Невозможно было заранее представить, что их баланс изменится до самых оснований. Замолкли не только деревья и травы, но и визжащие ставни, калитки, качели, полощущееся на ветру белье. Жужжание пчел, треск саранчи и смех ящериц перестали тонуть в шелесте листьев. Словно кто-то не просто прибавил им громкости, но еще и выдвинул на первый план, акцентировав каждый всплеск цвирканья и особенно редкие цезуры. Это нашествие поначалу тоже казалось опасным, но вскоре приумолкли и насекомые – может быть, испугались, что теперь, когда трава перестала шевелиться, их стало слишком легко обнаружить. Бабочки научились подолгу таиться в листве, не раскрывая крыльев. Теперь, когда можно было расслышать даже стук лапок по земле, ящерицы и мыши намного быстрее, чем раньше, становились добычей сов. Никто еще не мог предположить, что скоро, всего через пару десятилетий, многие птицы – и не они одни – тоже исчезнут.

Однако движения немного сохранились на поверхности озера. Конечно, вода навсегда утратила прежний облик, и, хотя здесь почти не бывало волн, теперь отсутствие складок делало знакомый пейзаж ненастоящим, похожим на неколеблющуюся жидкость в каком-то гигантском тазу, который тщетно пытались выдать за водоем. Ночами луна больше не дробилась в изгибах и не растекалась по дрожащей поверхности, а лишь обретала желтоватого двойника, который механически копировал ее форму и скупые перемещения. Казалось, кто-то положил стекло на плоскость воды, словно на письменный стол, подсунув фото полной луны под эту прозрачную коросту. И все же порой из-за родников зеркало начинало подергиваться чахлой рябью, а когда по глади пробегала какая-нибудь суетливая водомерка или вдруг рыба всплескивала хвостом, пенистые хлопья рассекали ровную поверхность разветвляющимися трещинами и расходящейся в разные стороны рябью. Эти мгновения завораживали своей блаженной живизной. Впрочем, разглядеть их было теперь не так просто: туман, который в этих краях и так всегда чувствовал себя как дома, сгустился еще сильнее и почти не покидал плавной поверхности воды.

Новость об исчезновении ветра мгновенно разлетелась по всей округе и тут же просочилась в соседние страны. В первое время люди в ужасе ожидали появления журналистов и просто зевак, которые толпами нагрянут в диковинный край. Но известие в считаные дни перестало быть сенсационным, потому что само безветрие распространялось по миру почти с той же скоростью, что и известие о нем, а реальное столкновение с замершей природой потрясало значительно больше, чем броские газетные заголовки, всегда отстающие от событий. Едва последние дуновения покидали одну область, как через несколько часов исчезали и в соседней. Порой кто-то даже не успевал позвонить родственникам и сообщить ошеломляющую новость, потому что беспощадный штиль уже успевал обосноваться и в их краях. Собственно, никто и не знал, как именно реагировать на происходящее. Самумы, муссоны, валэ – все эти слова, и раньше казавшиеся тяжеловесными архаизмами, теперь стремительно лишались всякого значения. Неизвестно, кому пришла в голову мысль открыть с года исчезновения ветра новое летоисчисление. Но самые внимательные запомнили, что началось все на берегу степного озера Нрику, в небольшом городке с коротким именем Бова. Словно судьба избрала это место для беспримерных испытаний. Да, именно здесь все и случилось.

Городок расположился на длинном мысе, уходившем в огромное, казавшееся безграничным озеро. Замкнутые между водой и степью или, наоборот, защищенные сразу двумя царствами, неразговорчивые люди жили здесь с незапамятных времен – наверное, когда-то, заприметив этот широкий мыс, их предки навсегда перестали быть кочевниками. У тихой и едва приметно колыхавшейся воды, отражавшей серебряное небо, проходила размеренная и однообразная жизнь десятков поколений. Они сменяли друг друга, и в степи было достаточно места для их пепла. Жизнь этого захолустья намного больше напоминала сельскую, чем городскую. Но то ли так сложилось само собой, то ли жители Бовы постарались внести необходимый вклад в значимость родных мест, закрепив за ними титул города. Лишь десяток улиц с прильнувшими друг к другу домишками: одни выстраивались в широкий полукруг вдоль берега, почти у самой воды, окна других, наоборот, смотрели на степь, а большинство тех, кто жил в центре, отдергивая по утрам шторы, видели сквозь проемы между низенькими зданиями, как солнечными проблесками высветляется мощенная широким булыжником рыночная площадь. И хотя здесь имелись ратуша, небольшая гидроэлектростанция, бензоколонка, вышка сотовой связи, большинство жителей все же больше походили на крестьян, чем на горожан. Многие, как когда-то их прадеды, промышляли ловлей рыбы, благо в здешней воде ее обитало достаточно, а длинные, рассекавшие камыши пирсы позволяли закидывать сети на приличную глубину. Любителей заплыть подальше на лодках тоже было немало, и эти моряки охотно хвастали, что их рыба вкуснее, чем у прибрежных бездельников, предпочитавших рыбалке дремоту (будто бы сами хвастуны никогда не клевали носом над бортом лодки). Те и другие, конечно же, водили дружбу с шоферами, отвозившими рыбу на продажу в соседние города, до ближайшего из которых по степи нужно было ехать почти три часа. Иные предпочитали рыбалке возню в огородах и уход за скотиной, третьи, соперничая со школьными учителями, непрестанно учили детей всем необходимым ремеслам, были, конечно, и те, кто строил, лечил, коробейничал, кремировал. Если бы не присутствие техники (весьма скромное на фоне далеких мегаполисов), не так уж просто было бы определить эпоху, когда начали происходить безрадостные события, о которых еще предстоит рассказать подробно.

Впрочем, эпох отныне было две: ветреная и безветренная. И первая довольно быстро стала чем-то вроде написанных на забытом языке романов об отважных мореплавателях, рассекавших волны на парусниках, – далеким прошлым, в котором вращались мельницы, взмывали к небу воздушные змеи, развевались подолы платьев, слетали с голов кепки и шляпы. В те времена пересыпать семена нужно было в сараях, иначе их, на радость курам, разносило по всему двору, а седовласые мудрецы день и ночь рассуждали о лучистом будущем, в котором множество жизненных сфер станет определять энергия ветра. Существовало ли все это в действительности или было выдумано безвестными мечтателями? Да, прошли годы, и не осталось никого, кто смог бы рассказать, когда и как именно земля опустела, а тем более внятно объяснить, почему это случилось. Просто так сложилось, что все стало редеть и постепенно превратилось в необъятную степь, створожилось в эти серо-синие, скудные, но завораживающие пейзажи. Да, в меланхолию природы можно было часами всматриваться, как в море. Пусть даже самого моря тут не было, только озеро, но от неподвижности его поверхность стала казаться непомерно широкой.

Зато последующая часть истории была подробно усвоена, даже канонизирована, передаваясь из поколения в поколение. Год от года она перерождалась, какие-то события выпадали, а какие-то обрастали новыми подробностями, что-то преувеличивалось,