Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака

все в порядке. В смерти, как в жизни. Ты слушаешь, как он шагает по гравию, как «ниссан» Стэнли ревет, превышая скорость.

* * *

— А с этими что делать? Ты уверен, что они в списке? — В руках Кларанты шесть фотографий.

— Уверен. Я проверил три раза, — отвечает Виран, щека у него распухла, и голос звучит глухо, челюсть сводит из-за того, что он подавляет зевок. До открытия галереи полчаса, а еще нужно повесить последние фотографии.

Двое помощников прикрепляют к двери рукописную табличку. Под ней скверная ксерокопия: на снимке леопард убивает павлина.

«ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ. ФОТО М. А.»

Кларанта сделал семь звонков. Перед открытием каждой выставки он звонит семерым главным сплетникам Коломбо, а те распускают слухи среди сотен тех, кто будет толпиться у входа в галерею.

В руках его шесть снимков. Два увеличены так, что расплываются, на двух дерево загораживает обзор, два абсолютно четкие.

На увеличенных — министр Сайрил Виджератне во время беспорядков 1983 года. На зернистых снимках из джунглей в маленькой соломенной хижине за деревянным столом сидят трое мужчин. Один в униформе, другой в мятом костюме, третий в окровавленной рубахе. На четких — мертвые журналисты, власти отрицают, что их арестовали. И лишь повесив последнюю фотографию, Кларанта узнает того, кто на ней.

— Какой же ты идиот, Маали. — Он вздыхает.

Ты обнимаешь его, шепчешь ему на ухо: «Спасибо». В галерее все твои лучшие снимки. Ты оставил свидетельства. Ты сделал что мог. Вскоре все их увидят. Вскоре все узнают.

Кларанта берет Вирана за левую руку, сжимает его правую ягодицу.

— А теперь уезжай как можно дальше и не высовывайся две недели. Начнется большая шумиха, и лучше, если нас тут не будет и нам не придется отвечать на вопросы. Ты понял?

Виран наклоняется к Кларанте, нежно чмокает старика в ухо. У Вирана талант проявлять пленки, а еще он бесстыжий блядун.

— Возьми меня с собой в Бангкок. А жену оставь.

— Милый мой, я подумываю об этом вот уже сорок лет.

Они выходят в переднюю дверь, ты сидишь в галерее в окружении произведений всей своей жизни и ждешь. Ты разглядываешь стены, украшенные фотографиями панголинов и погромов. Говорят, правда освобождает, но на Шри-Ланке за правду можно угодить в тюрьму. Да и к чему тебе теперь правда, тюрьма, убийцы или любовники с идеальной кожей. Все, что тебе остается, — твои образы призраков. Может, этого и достаточно.

Разговор с мертвыми псами (1988)

До открытия твоей выставки еще несколько часов темноты, хотя к дверям галереи, будто на предварительный показ, пришла пара псов-призраков. Ни одна из них — а это упитанные собаки-парии[89] — делом всей твоей жизни явно не интересуется. По тому, как свет падает сквозь собак, ясно, что обе мертвы и сбились с дороги. Ты фотографируешь их в рамке двери.

— Прошу прощения, сэр. Вы не знаете, где Река рождений? — спрашивает тебя пес с ушами, точно у волка.

Ты вздрагиваешь.

— Извините, я не знал, что вы умеете говорить.

— А мы не знали, что обезьяны умеют слышать, — отвечает собака с оттянутыми сосками. — Ишь, снизошел до нас, — говорит она своему спутнику.

Ты вспоминаешь, о чем говорила тебе доктор Рани.

— Поймайте самый слабый ветер вдоль каналов. Он отнесет вас к реке. Ищите три дерева кукубхи.

— Спасибо, — отвечает собака-дама. — А еще более расплывчато объяснить не могли?

— Успокойся, Сосочка, — говорит пес-волк.

— Я просила не называть меня так.

— Извините, я не знал, что звери становятся призраками, — произносишь ты.

Пес-волк качает головой, собака-дама впивается в тебя взглядом, трижды отрывисто лает, и собаки уходят из галереи.

До тебя долетают ее последние слова:

— Если я когда-нибудь перерожусь человеком, проглочу свою пуповину.

Пес-волк одобрительно гавкает. У галереи имени Лайонела Вендта растет безымянное дерево с облезлыми ветвями, на дереве сидит мертвый леопард. Ты понимаешь, что он мертвый, потому что видишь сквозь него и потому что глаза у него белые. Он пристально глядит на тебя и качает головой.

Хриплый голос его изыскан, хотя рот, кажется, закрыт.

— Я попался в капкан, сотрудник заповедника установил его, чтобы поймать браконьера. Сокрушенный сотрудник заповедника привез мое тело в Университет Коломбо, а потом попытался покончить с собой. Я изумился. Я впервые понял. Что у некоторых людей действительно есть душа.

Мертвые собаки хохочут, мертвый леопард спускается по безымянному дереву.

Разговор с мертвыми туристами (1987)

На троице, что спускается по лестнице, гавайские рубашки — красная, желтая, синяя. Красную и синюю ты помнишь по музыкальному автомату клуба центра искусств. В желтой — и в коротеньких шортах — дама средних лет. Туристы с рюкзаками и фотоаппаратами порхают по залу, разглядывают твои снимки.

Судя по виду, все европейцы. Те двое, что были у музыкального автомата, румяные, коренастые; тот, что в синей рубахе, загорелый и сложен как форвард. Они то одобрительно бормочут, то с отвращением ворчат, проходя мимо кадров с передовой, лучших из твоих пропагандистских снимков, сделанных для Короля Раджи и Туза Джонни. Блокпосты, поля боев, взрывы снарядов. Останавливаются возле фотографии крушения самолета авиакомпании «Эйр Ланка», следовавшего рейсом 512 из Гатвика, и дружно ахают. И говорят:

— Смотри! Смотри, это Фрида. Видишь?

— Чушь!

— Фрида, смотри, это ты.

— Мне не смешно, Леон.

Ты подплываешь к снимку, который они разглядывают, паришь над их головами. На фотографии хвост самолета, оторванный от фюзеляжа, трупы на летном поле. Ты сравниваешь застывшие лица с теми, что мерцают перед тобой. В ту пору Король Раджа вызывал тебя всякий раз, как случался теракт. В то утро ты был в Негомбо, ты проснулся рядом со смуглым парнем, похожим на Гленна Медейроса. Благодаря этому ты прибыл на место происшествия первым и сделал снимок, пока трупы еще не убрали.

— Это ваша работа? — спрашивает дама в желтой рубашке. Выговор у дамы напевный, как у немки, с губ не сходит улыбка.

Ты киваешь, пожимаешь плечами, двое других поднимают брови.

— По плану мы должны были вылететь на Мальдивы в семь утра. Но рейс задержали. Бомба должна была взорваться в воздухе. — Великан в синей цветастой рубахе из страны Liberté, egalité, fraternité.

— Иностранцев первыми посадили в самолет. «Эйр Ланка» вечно опаздывает, черт бы ее подрал. И спасает жизни местных, которые опоздали. Эти везучие ублюдки расслаблялись в терминале с выпивкой из дьюти-фри, — стремительно произносит тот, что в красной рубашке, судя по выговору, кокни. — А мы, кретины несчастные, приехавшие вовремя, три часа проторчали на летном поле в самолете с бомбой.

Все трое