Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака
— Эй, мои беличьи принцы! — кричит Водила. — Похоже, демоны вернулись.
Одна белка поднимает голову, прочие продолжают есть рис. Очевидно, они привыкли к выкрикам Водилы, как и к его несвежему угощению.
— Сколько вас в этот раз? В прошлый я насчитал троих.
Водила смотрит прямо туда, где парите вы с Сеной. Тот вползает на матрас, шипит Водиле в ухо:
— Мы здесь ради тебя. Мы даруем тебе покой.
Водила морщится, его сотрясает дрожь.
— Пожалуйста, уходите.
Сена возвращается к подоконнику и шепчет тебе:
— Лучше не говорить слишком много. А то напугаешь его. Тем более что я могу шептать только четыре раза в день и лишнего лучше не тратить.
В дверь стучат, тихий голос произносит:
— Тамби[92].
— Открыто, — кричит Водила, переводит взгляд с подоконника на белок, с них — на гладильную доску и на куртку с проводами.
— Я знаю, что вы здесь, — шепчет Водила и обводит глазами комнату. — И я хочу, чтобы вы ушли.
Входит темнокожий мужчина с волосатыми мускулистыми руками и густыми усами. Вспугивает белок, те убегают сквозь зарешеченное окно. Выдвигает стул, стоявший возле гладильной доски.
— Опять говоришь сам с собою, Тамби? — спрашивает Кугараджа.
* * *
У Кугараджи три фотографии. На одной — резня в деревне, на другой — тела на обочине дороги в Малабе, на третьей — член совета провинции, тоже убитый. Все снимки сделал ты.
— Ты делаешь великое дело, Тамби. Головорезы Сайрила Виджератне убивают тысячами. Ты настоящий герой.
— Они говорят так же.
— Ты опять слышишь голоса? Ты принимал таблетки, которые я дал?
— Я не вижу их, — говорит Водила, хватает костыль и встает с матраса. — Но я слышу их. Они сейчас здесь. Их минимум двое.
Ты вспархиваешь к потолку, Водила поднимает голову и вздрагивает от поднятого тобой ветерка.
— Как твоя рука?
— Иногда я забываю, что она болит. Газировка помогает. А таблетки нет.
— Быть может, Тамби, ты хочешь, чтобы я кому-то что-то передал? Твоим родным?
— Мои родные пепел.
— Ты чего-нибудь хочешь? Китайскую еду? Русскую женщину?
— Вы привели бы мне женщину?
— Это запрещено. Но ради тебя я готов. Что еще тебе нужно?
Водила пристегивает протез, смотрит на куртку.
— Я хочу, чтобы это прекратилось, — говорит он.
— Во сколько встреча? — спрашивает Кугараджа.
— Сегодня вечером.
— Пробежимся по пунктам плана?
* * *
Сена не отвечает на твои вопросы, но настаивает, чтобы ты следовал за ним по самым темным уголкам Дехивелы, мимо больницы и зоопарка на тенистую глухую улочку, где перед домами цветут сады и на дороге дети играют в крикет. Сена следует по пятам за лысеющим человеком, который одновременно и за судью, и за вратаря.
— Я долго искал этого говнюка и с трудом нашел. Теперь мы сделаем ему больно, вот увидишь.
— Этому дядечке, который играет в крикет?
— Он чудовище, мы убьем его следующим.
Ты смотришь на мужика, который подбрасывает теннисный мячик над головой, видишь, как какой-то мальчишка с силой бьет по мячу и впечатывает его в кокосовую пальму. Из чудовищного у мужика только зачес на плеши да толстое пузо. Семья обедает не спеша, на столе рис с карри, его подает улыбающаяся жена с волосами до пояса. Пять призраков входят в дом, рассредоточиваются по комнатам. Проверяют осветительные приборы, кровлю, карри на столе, подслушивают, о чем говорят за обедом.
Мужчина переменил рубашку, идет к автобусной остановке. Шутит с парнем в табачном кадее[93], садится в автобус 134 до Коломбо. Уступает место старушке и не трется о школьниц, которые зашли в автобус в Кирулапоне. Сена и его команда едут на крыше автобуса, и тебя вдруг охватывает тревога.
— В автобусе полно народу. Если вы устроите аварию, все погибнут.
Армия Сены смеется.
— Успокойся, хаму. Мы больше не устраиваем аварий. Слишком хлопотно. Мы теперь опытные.
— Где Балал и Котту?
— С Махакали.
— Им разве не дали семь лун?
— Ради таких мерзавцев Помощники пальцем не шевельнут.
— Сколько еще человек погибли, когда вы разбили их машину?
— Не так чтобы много. Мы убиваем чудовищ. Никто не хочет гибели невиновных. Но мы жертвуем немногими, чтобы спасти многих. Как водится на войне.
— Вот теперь ты говоришь как военный.
— А ты как ребенок.
Мужчина выходит в Хавлок-таун и на ходу закуривает сигарету. Когда он сворачивает в длинный переулок высоких домов, ты догадываешься, куда он направляется. Он передает горящую сигарету охраннику и сквозь заднюю дверь входит во дворец. Последний раз ты был здесь две луны назад. В комнатах тише, чем в могиле. Ни криков, ни шума инструментов. На крыше ты видишь тень и гадаешь, Махакали это или нет, ведь уходить ей, в общем-то, незачем.
Армия Сены перелетает через ограду и заглядывает в окна. Большие окна открыты — нетипично для тюремных камер. Сквозь окна ты видишь распростертые на полу тела, одни истощены, другие не двигаются, третьи дрожат. Трудно определить их возраст, а уж национальность и вовсе невозможно. Сколько бы ни твердили обратное, голого сингальца не отличить от голого тамила, мусульманина или бюргера. Когда нас несут в огонь, мы все выглядим одинаково.
Кроткий отец троих детей из Дехивелы переоделся в замызганную рубашку. Он надевает медицинскую маску, берет кусок трубы и входит в камеру, где висит на веревках какой-то парень. Маска поправляет на переносице дымчатые очки, размахивается и с силой бьет трубой по ногам висящего парня. Тот не кричит, голос у него давно пропал. Он раскрывает рот и обмякает.
— Это гаатакайя[94]. Маска. Самый прилежный палач режима. Сотни умерли от его рук. А вскоре он умрет от наших.
Ты смотришь, как Маска поднимается по лестнице в комнату, дрожащий парень очнулся. Ты не хочешь видеть, что будет дальше. Многие из отряда разделяют твое отвращение и улетают прочь от стены. Сена ведет всех на манговое дерево и шипит:
— Товарищи. Вам больно здесь находиться. Некоторые из вас здесь погибли. Чьи-то друзья сейчас в этих застенках. Махакали сидит на крыше, питается этой гнилью.
— Товарищ Сена. У меня только вторая луна. Мне об этом не говорили. Кто такая эта Махакали? — выкрикивает студент в лохмотьях. — Кто она?
— Зверь на двух ногах, — отвечает колониальный раб, чья спина в рубцах от плетей. — Демон с тысячей лиц.
— Хранительница черепов, — добавляет замученный революционер со сломанной шеей.
— Темное сердце Ланки, — говорит убитый охранник с блокпоста, в
