Пять дней в горах - Лори Лансенс
Жаль, я не мог так же сделать с Фрэнки.
* * *
С тех пор как его отправили в тюрьму, мы виделись с ним всего однажды, и это было почти двадцать лет назад. Перед самой Пасхой. Он знал, что произошло со мной и женщинами на горе в ноябре, но не мог связаться со мной на заправке. Он не мог знать, что я жил в гостевой комнате в квартире Нолы Девайн, которая, по счастью, оказалась недалеко от больницы, где под неусыпным уходом оставались Вонн и ребенок.
В конце концов Фрэнки сумел оставить весточку в регистратуре отделения физиотерапии и попросил приехать к нему в тюрьму как можно скорее. Он не давал о себе знать целых четыре месяца, а тут вдруг настаивал, чтобы я навестил его немедленно.
Я купил новую рубашку.
Всю длинную поездку на автобусе до ворот тюрьмы я думал только о Вонн. Всю жизнь мне хотелось добиться полного внимания Фрэнки, и я вот-вот должен был его получить, а мне просто хотелось быть рядом с Вонн. Я боялся, что могу ей понадобиться. Прошло всего лишь несколько коротких месяцев, как я не видел отца, а казалось, что пролетела целая жизнь. С тревогой в сердце я вошел в затхлую комнату для свиданий. Я увидел, что Фрэнки ждет за кривым стеклом в конце длинного ряда стульев. При виде меня он поморщился, вспомнив о собственной и о моей смертности. За пять бесконечных дней скитаний я стал мужчиной. Он это заметил.
Сев на стул, я уронил костыли. Никто из нас не улыбнулся. У нас не было времени на лицемерие.
Фрэнки за эти месяцы тоже состарился. Волосы его оставались густыми, но в них проглядывала седина. Голубые глаза стали бледнее. Он взял трубку и жестом попросил меня сделать то же самое.
Я обратил внимание, что шея и грудные мышцы стали массивнее, как и трапециевидная мышца, которую я разглядел, когда он почесал голову.
– А ты неплохо подкачался, – сказал я, показывая на его бицепс.
– Спасибо, – ответил он.
– Нужно было увидеть собственными глазами.
– Как видишь.
Я улыбнулся.
– Ты поседел.
– Да уж лет пятнадцать как, – ответил он со сдавленным смешком.
Он что, красил волосы? Я и понятия не имел.
– Ты тоже поседеешь, – добавил он.
Я заметил, что он проглотил какие-то еще слова, которые собирался сказать, и даже представить себе не мог, что это было. «Я люблю тебя, сынок»? «Прости»?
– Я бы каждую неделю приезжал, если бы ты захотел.
– Видеться через эту штуку? – он постучал по разделявшему нас толстому стеклу и на миг замолчал. – Какого черта, Волф? Что произошло? – спросил он.
– Между нами? – глупо удивился я.
– На горе, – он тревожно рассмеялся.
– Я заблудился, – ответил я.
– Но что там вообще произошло? У людей столько вопросов…
У меня тоже были вопросы. Мне хотелось знать, что за чертовщина произошла в ту ночь, когда мы уехали из Меркьюри. Мне хотелось знать, стоял ли Фрэнки там, в тени, наблюдая за собственным умирающим телом в грязной спальне Уоррена. Мне хотелось знать, видел ли Фрэнки, как я пнул его. Сожалел ли он, что я вернул его к жизни. Виделась ли ему моя мама в образе ангела. Мне было интересно, жалел ли он о том, что практически бросил меня после переезда в пустыню. Верил ли он в рай.
– Ладно, – сказал я вместо этого.
Он уставился на мои руки.
– Твоя фотография какое-то время была во всех газетах.
– Знаю.
– Каково это – быть знаменитым?
– Что происходит, Фрэнки?
– Ничего. Просто хотел своими глазами увидеть, что с тобой все в порядке.
Я был тронут, пожалел, что недооценил его.
– Все хорошо.
– Мой сын – герой.
– Это совсем не так.
– Я сохранил все газетные вырезки. Наклеил их у себя на стене.
– Бо́льшая часть написанного там – неправда, – заметил я.
– Тогда почему не рассказать об этом?
Я отказывался от интервью, не давал никаких комментариев журналистам. Говорить о пережитых нами испытаниях казалось мне оскорблением Вселенной.
– Я слышал, все ток-шоу зазывают тебя рассказать свою историю, – сказал Фрэнки.
– Ага.
– Почему ты не ходишь на ток-шоу?
– А зачем мне это?
– Это же возможность, Волф!
– Зачем я здесь, Фрэнки? – спросил я, уже зная ответ. – Зачем ты попросил меня приехать?
Фрэнки наклонился ко мне.
– Я связался с одним агентом, который думает, что может продать твою историю. Больше всего я думаю о твоей славе.
– Тебя беспокоит моя слава?
– Я просто хочу сказать, что ты оставляешь людям кучу вопросов без ответов.
– Мне нужно идти, – сказал я.
– Подумай об этом, – сказал Фрэнки и коснулся татуировки «Глори навсегда» на руке.
– Мне тут не о чем думать, Фрэнки.
– Самую малость? – попросил он. – Как насчет самой малости, чтобы подержать его на крючке, пока ты не примешь решение?
Я помолчал немного. Не знаю, чего я ждал.
– У меня ничего нет, Фрэнки.
– Жаль это слышать, – ответил он.
Отец долго смотрел мне в глаза, а потом жестом показал охраннику, что готов уйти.
Когда он встал, я обратил внимание, что он с трудом держит равновесие – его спина еще не восстановилась после аварии, а колени не зажили. Он пошел прочь, прихрамывая, и поднял руку, ту, что с татуировкой радуги и надписью «Глори навсегда», но больше не обернулся, чтобы посмотреть на меня.
* * *
На протяжении месяцев после нашего спасения мы с Нолой по нескольку раз в день оказывались на больничной стоянке, с которой открывался вид на гору. Нола всегда оборачивалась, чтобы посмотреть на ее величественный силуэт. Я – никогда. Мы не разговаривали с ней о наших испытаниях. Мы были слишком заняты их последствиями, тревогой за Вонн и еще не родившегося малыша. Вонн проглатывала одну книгу о материнстве за другой, а Нола вязала крючком пинетки. Я же беспокойно расхаживал на костылях.
Я полагал, что Нола, как и я, немного скучает по горе. Зеркало природы отражает все до мельчайших деталей, и мне недоставало ясности мыслей, которую давала мне гора, и ясности нашей конечной цели в этом бедственном положении. Мне не хватало чарующей красоты мокрого камня, свежего и ароматного воздуха… и Бриджет. Я скучал по Бриджет.
Я был в больнице на физиотерапевтических процедурах тремя этажами ниже палаты Вонн, когда пришел санитар и сказал, что я нужен ей немедленно. К тому времени я
