Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов
Потом, когда еще не оделась, она испугалась качнувшихся веток бурьяна, с которых вспорхнул воробей. Нина еще больше полюбила и этот высокий бурьянный куст, приветливо кивающий в задымленное оконце бело-зелеными густыми ветками, и воробья, перелетевшего, наверное, к другим воробьям или погнавшегося за разноцветной бабочкой…
Так вот для чего женщины заставили ее истопить баню и мыться одной – чтобы она хорошенько разглядела свою красоту, чтобы знала, что от нее зависит чья-то жизнь: захочет – помилует, а не захочет – казнит!
Извилистая теплая речка с ярко-зелеными камышовыми зарослями, глубокая у моста, была внизу – за огородами и приусадебными покосами, посредине которых стояли первые зароды сена, высокие, еще не осевшие и не огороженные. Совка слышала воинственные голоса ныряющих с моста ребятишек, и, как никогда, они были приятны, желанны ей, и она, переполненная новыми чувствами, мечтательно улыбалась и хотела приблизить время, когда с речки вот так же будут доноситься голоса ее детей!
Вышла на крыльцо бани, вытерлась длинным грубоватым льняным полотенцем.
Воробьи с шумом перелетели из огорода на большой куст черемухи и никак не могли успокоиться; что-то кричали друг дружке, а может, объясняли Совке, что зря она их испугала: они только играли, качались на подсолнухах, но не трогали их – семечки-то еще зеленые!
Она оделась, постояла у колодца и мимо огуречной гряды и подсолнухов с двумя ведрами воды пошла к дому.
Старухи, нахваливая Совку – какая она стала румяная да красивая, – около ворот взяли у нее ведра, как будто у маленькой девочки, которой еще рано ходить за водой. Сказали – и опять как будто маленькой девочке! – что больше от нее никакой помощи не надо.
Совка расчесывала волосы и никак не могла отделаться от тревоги, неизвестно откуда взявшейся. На покосе, дома, пока мыла полы, топила баню, и вот только что все было хорошо, радостно. Так что же случилось сейчас, когда она присела на стуле перед зеркалом с широким гребнем в руке?
Через открытые в избе и в сенях двери она услышала далекий звон колокольчиков и, не понимая, что с ней происходит, выбежала за ворота, увидела первых коров, выходящих из леса. Стадо еще издали вразнобой, громким мычанием предупреждало хозяев, чтобы открывали ворота и поскорее готовили пойло.
Черно-пестрая с большими рогами корова, боясь, что молодая хозяйка передумает так рано впустить ее, перед домом прибавила шагу и не вошла, а забежала в просторную ограду, остановилась возле крыльца, еще раз известив тихим мычанием о своем появлении.
Совка закрыла ворота и только после этого поняла, зачем она осталась на улице, – ждала Федю. Он был еще далеко, иногда останавливался возле чьего-нибудь дома, о чем-то спрашивал, что-то отвечал…
Зачем он ей вспомнился?.. Ну, приносил Федя цветы… Ну и что? Она была в лучшем своем платье – шелковом, в ярко-белую и голубую полоски. От этих бело-голубых полос, подчеркивающих стройность и округлость Совкиного тела, нельзя было оторвать глаз, они сводили с ума ее ровесников, безнадежно, как и Федя, в нее влюбленных… Улетела Совка!
Федя шел по деревне с чувством обиды на себя, что у него с Совкой дальше детской игры не пошло, чего-то не хватило… Но его чувства были так глубоко запрятаны, что и самой Совке их не прочитать! В левой руке он держал букетик лесных цветов, в правой – бич, которым подгонял коров.
Перед Совкиным домом спрятал букетик за пазуху.
– Ну вот, Федя, я и замуж выхожу… Ты не обижаешься на меня?
У Феди в глазах потемнело от этих слов: он и так знал, что она выходит замуж, но слышать об этом от нее было выше его сил. Он долго стоял, не зная, что ответить, и наконец сказал:
– А за что мне обижаться? Не всегда же любят того, кто цветы приносит…
Никогда Совка так ласково не смотрела, никогда ее голос не был таким нежным! Федю это даже кольнуло: зачем она говорит и так смотрит, ведь теперь это ни к чему.
«Ах, Федя, Федя… – говорили Совкины глаза. – Милый ты мой пастушок!..»
– На свадьбу придешь?
Федя молчал, любуясь Совкой, поглубже запрятал обиду, а вместо ответа достал из-за пазухи букетик лесных цветов, но не бросил его Совке, как бывало раньше, а бережно передал в руки.
– Ах, Федя, ну какой же ты молодец! Вспомнил… Ну, какой же ты…
Совка не договорила и, как тогда, в детстве, убежала. А Федя пошел дальше по деревне, крепко держа плетеный тяжелый бич.
6
Еще засветло к деду Игнату прибегали родственники жениха и невесты, просили не опаздывать на свадьбу. Без бригадира, все понимали, свадьба получится самовольной.
Редчанков, только что приехавший с полей, выслушивал приглашение, не отказывался, но и не торопился идти: он сидел на крашеной лавке, чуть склонившись набок, к подоконнику, принимал к сведению наперебой сказанные слова, молча, едва заметно, кивал: мол, понял, идите. Нездоров был Игнат или так умотался за день, что даже сидеть не мог?
Аграфена, высокая, дородная, нисколько не похожая на старуху, сердилась на Игната:
– Генерал нашелся! Зовут – иди. Как же ты не пойдешь? – не понимала она, разодетая во все праздничное и терпеливо ждавшая, когда муж поднимется с лавки, к которой он как будто прирос. – Переоденься, – просила она, – не куда-нибудь идем, а на свадьбу. И так всю жизнь в одном ходишь. Георгий надень, чего им валяться в ящике.
Игнат продолжал сидеть, что-то обдумывая. Причин у него много было так вести себя: Совка, считал он, рановато выходит замуж – надо бы подождать еще годик.
Во-вторых, и это самое главное, он привык к мысли, что Совка будет его невесткой; и вроде все шло к тому, а Федя в самый ответственный момент, когда девку надо было держать покрепче, отпустил ее. А уж коль проморгал, прямо надо сказать, королеву («Засмотрелся на коров!» – как-то невесело пошутил он над сыном), то нечего лезть с цветочками к чужой невесте, да еще на виду у всей деревни! Кому это понравится?! Ишь храбрый какой! Ишь внимательный какой нашелся! Где раньше-то был?!
Игнат готов был все забыть – другого-то выхода не было! – но букетик, маленький букетик лесных цветов стоял перед глазами – и хоть ты что делай! А дальше в рассуждениях Игната выходило и вовсе что-то несуразное: потрава была вчера, цветы – сегодня, а у него все отчетливее вырисовывалась и все больше походила на правду такая картина: пока Федя собирал цветы, коровы и залезли в пшеницу!
