Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Мисюра зажмурился и смолк.

– Чего же дальше? – спросил Никодим. – Не томи, любезный.

– Из ворот на белом козле выехал, выехал старик с бородою серебряной. Поехал прямо на мунгальцев.

«Опять бредни начались», – подумал Никодим.

– Особый жезл старик в руке держал. Стук жезлом о землю – и орда перестала вопить, остановилась! Старец снова, снова жезлом – стук! Мунгальцы повернули лошадей и обратно, в Халху, ускакали. Тогда казаки и все, все, кто в остроге укрывался, пали старцу в ноги, благодарили за спасение. Подняли головы – старик на козле исчез. И смекнули всё тогда: старец чертами лица – святой Никола с их иконы.

– А мунгальцы чего отступили?

– Признали в нём Цаган-Убугуна.

Никодим вспомнил эту легенду. Мунгальцы считали Николая своим чудотворцем. Когда святой умер, русские якобы выкрали его тело, а мунгальцы снарядили войско на поиски. Святыню они отыскали где-то на берегу Чёрного моря. Русские же погрузили усопшего Николу на ушкуй, пытались переправиться. Но море взбушевалось, перевернуло судно. И тело покойного чудотворца, и его похитители – все отправились на дно. Так было угодно небесам – не оставлять святого в чью-либо собственность, а память сделать общей и для русских, и для мунгальцев.

– А откуда ты, любезный, это услышал? – спросил Никодим.

– Я не слышал, не слышал. Сам при этом был.

– Что такое говоришь? Это же сорок лет назад случилось!

Мисюра не ответил. «Он не только прежние сроки путает, но и чужие воспоминания с собственными, – подумал иеромонах. – Для чего же Раскосый предложил расспросить Мисюру? Что такого важного в этой истории? То, что русские с братскими одного святого почитают – это и без того известно».

– Слушай, любезный. А крестный ход не по тому ли случаю совершается?

– По тому, по тому. Раз в год, каждое лето икону Николы обносим вокруг острога. Только тем, тем и оберегаемся.

Теперь понятно: Пасха тут ни при чём. Здешний крестный ход – ритуал, объединяющий православных с язычниками. Они ведь бок о бок живут. И Алексий как мудрый священник нашёл, чем их сблизить. Почему же просто не рассказал об этом? Наплёл что-то про особенности долины.

Никодим подумал, что теперь должен увидеть икону. И в часовню надо наконец заглянуть. Теперь-то чего откладывать, раз на крестный ход согласился?

Отправив Мисюру восвояси, он пошёл в острог. Для начала остановился около проездной башни, рассмотрел часовенку издалека. Сруб уже погрузился в тень от крепостных стен, только крест на луковичной главке освещался клонящимся к горизонту солнцем. Навесы над крыльцом и звонницей были обвешаны сосульками.

Иеромонах пересёк двор. Поднялся по ступенькам ко входу. В Тунке, где и двери в избах подпирались палками, часовня, конечно же, была не заперта. Никодим вошёл внутрь. Убранство мало чем отличалось от прочих часовен: два окошечка, две иконы на стене против входа, висящие пред ними елейники – один потухший, в другом едва теплился огонёк. На невысоком грубо исполненном кандиле корчились несколько погасших огарков – никто их не убирал.

Никодим приблизился к иконам. Одна из них – привычный Богородичный образ с младенцем-Спасителем на руках. Вторая – гораздо больше, почти два аршина в высоту. С неё взирал святой Николай. Но какой святой Николай! Лицо, за исключением округлых глаз, совсем мунгальское. Жидкая клиновидная бородка, свисающие усы, зачёсанные назад волосы. Святитель стоял в рост, воздевая руки к небесам. Его покрывала малинового цвета риза с золотыми крестами. Под нею виднелась мунгальская курма с медными пуговками. Причём риза явно была нарисована поверх изначального наряда – это заметно по новизне краски. На шее висел крест, а вместе с ним и ламаистские бусы с изображением цветка лотоса на бляхе. Никодим пригляделся: точно, и крест пририсован гораздо позднее основного изображения. У него зародилось брезгливое и в то же время волнительное ощущение, будто прикоснулся к чему-то запретному. В часовне висело немыслимое сочетание ламаистского и православного. Но вместе с тем… этой химере тут было самое место. Она воплощала согласие противоречий, существующее в Тункинской долине.

«Ну хоть на белого козла святителя не усадили», – подумал Никодим и вышел из часовни.

7

Неимоверно большой ковш на северной части небосклона был перевёрнут – признак весны. Никодим припомнил: эти семь звёзд называют Колесницей царя Давида. По поверьям, она увозит души умерших праведников в рай после поклонения Богу на Престоле славы. Эта же колесница умчала на небеса пророка Илью.

Кроме густых и ярких созвездий двор острога освещался пасхальным фонарём на древке, лампадами и свечами. Несмотря на позднее время трезвонил колокол. Гавкали не разумеющие праздника собаки. Процессия выстроилась около часовни и, как только Мисюра с Лаврентием вынесли икону святителя Николая, двинулась к проездной башне. Впереди с крестом ступал прибывший с Троицкой станицы диакон Павел – худощавый и стройный, с юношескими чертами лица. Пары состояли в основном из мирян. Приказчик Черепанов шёл бок о бок со сборщиком ясака Иволгиным и нёс неведомо где взятую хоругвь. На крестный ход приволокся и полубезумный монах Герасим, обитающий в пещере у Култушного зимовья. Одет Герасим был в сущие лохмотья, зато на темени красовалась белая плешегрейка. Замыкали шествие Алексий с Никодимом. Пресвитер размахивал возженной кадильницей, иеромонах нёс на руках Евангелие в бархатном переплёте.

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! – голосил пресвитер вместе с некоторыми шествующими. Подхватывали Трисвятую песнь и стоящие в темноте люди. Лиц их почти не было видно, только мелькающие в крестном знамении руки.

Перед проездной башней процессия остановилась: скопившийся там народ почти преградил путь. В основном это были бабы с детьми. Они крестились и кланялись святителю Николаю. Многие трогали икону, водили по ней пальцами, целовали края. Кто-то плакал, кто-то улыбался, кто-то неистово шептал молитвы. Никодим взирал на это из хвоста колонны поверх голов. Он видел лакированную морду Лаврентия и лисью шапку, укрывающую затылок Мисюры. Видел, как торжественно держит хоругвь Черепанов – наверное, императором Константином себя возомнил.

Наконец люди отступили, и шествие двинулось дальше – в недра проездной башни. Звёзды сверху пропали, свечи и лампады осветили бревенчатый потолок, над которым, насколько помнил Никодим, располагалась одна из казачьих казарм. Поднимающийся от кадильницы дым – символ вознесения к Богу молитв – начал скапливаться под потолком.

Пресвитер Алексий, будто только что вспомнив о Пасхальной заутрене, пропел:

– Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…

И нестройный хор в середине колонны окончил:

– …и сущим во гробех живот даровав.

Пасхальный тропарь ещё дважды повторился, когда вышли из ворот. Народу снаружи оказалось