Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Алексий выслушал историю внимательно и лишь по завершении едва заметно усмехнулся.

– Ну ты меня, Никодим, и без порицания выручил, – сказал он. – Не оторвал ли тебя от важных дел?

– Все свои дела я в голове и в сердце ношу.

Пресвитер жестом пригласил Никодима пройтись. Они дошли до склона холма, где открывался вид на Иркут. Внизу несколько мальчишек выковыривали из берега булыжники и бросали на лёд, проверяя его прочность. Около них крутился и тявкал серый щенок.

– Близится Христово воскресение, – сказал Алексий. – Хочу крестный ход совершить. И твоего участия прошу. Когда ещё выдастся, что два священника в Тунке? Пение устроим противогласное, как полагается.

Никодим вдруг осознал, что пресвитер на удивление просто загнал его в ловушку. От участия в крестном ходе не откажешься – как это будет выглядеть? Пойдёшь вместе со всеми – придётся и в часовню заходить, как бы признавая её значимость. Сослаться на недомогание? Малодушно это, и не убедительно. Слухи пойдут.

– Хорошо, – согласился он, понимая, что долгие раздумья только усугубят его пораженьице. – Вижу, о чём-то ещё хочешь попросить?

Пресвитер некоторое время стоял с отрешённым видом. Две морщины уходили от его переносицы под скуфью. В эти мгновения он совсем не походил на полукровку – всё восточное, тынгузское будто бы исчезло с лица. Чёрные волосы, борода, узкие и твёрдые губы.

– Много легенд ходит об этих местах, – заговорил он наконец. – Но никому не ведомо о действительной значимости долины. Никому, кроме меня.

Никодим сдержал усмешку. Он имел полезную привычку не выказывать собеседнику чувств, особенно если ощущал, что выговорились не полностью. Посмеяться всегда успеешь, когда дослушаешь. А лучше – когда останешься один. И про себя.

– В чём значимость? – спросил он пресвитера.

– Как святость высекается в столкновении с грехом, так сила вырастает от преодоления трудностей… – задумчиво проговорил Алексий. Он будто бы повторял чужие слова. Ничего такого в Писании или святоотеческих книгах Никодим не припомнил, хотя многое знал наизусть. Зато вспомнил беседу с архимандритом Пигасием, случившуюся много-много лет назад у стен Свято-Троицкого монастыря.

– Чьи это слова, Алексий?

– Моего духовника, уже отошедшего к Господу.

– И что далее говорится? Ты не закончил.

Пресвитер вышел из задумчивого состояния. Вертикальные морщины на лбу разгладились.

– О значимости долины я говорил, – продолжил он. – Всё новое является на границах. На границах, а вовсе не в столицах, как принято считать. И главные духовные подвиги совершаются не в ставропигиальных монастырях и соборах. Здесь, на границе, где сталкиваются и смешиваются народы, обычаи, верования – здесь Господь преподносит свои скрытые дары. Их столетиями никто не видит, а после просто забывают, откуда они произошли.

– Витиевато глаголешь! – заметил Никодим. И, припомнив, добавил: – Считаешь, будто никому, кроме тебя, значимость долины не открыта. Отчего мнение такое?

– От Господа, наверное. И мне открыто не до конца, а лишь чуть. – Алексий посмотрел вдаль и указал рукою на хребет, окаймляющий долину с юга. – Видишь цепь горную? Однажды ночью ангел мне открыл: Хамарские горы – самые древние, их Господь первее остальных гор сотворил. А вот те… – Он развернулся к северу и взглянул на Тункинские гольцы. – А те горы – самые молодые, последние из созданных Богом. В том и суть послания: мы обитаем в удивительном месте, где самое древнее соседствует с самым юным. Нигде такого нет. Здесь будто бы кольцо сковывается воедино. Зачем Господь так устроил? Для чего призвал нас сюда?

Пресвитер замолчал. Никодим подождал, не скажет ли он ещё что-нибудь, а не дождавшись, произнёс:

– Сомнительно мне, что это ангел являлся.

– И мне сомнительно, – сказал пресвитер, посмотрев на него. – Может, и не ангел. Но в правдивости открытого у меня сомнений нет.

«Даже если правда – что с того? – подумал Никодим. – Самые старые горы и самые молодые – что совой об пень, что пнём о сову. Вот то, что я рядом с тобою стою, как бес предсказывал, – это удивительно. Это для чего-то сбылось».

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил он.

– Ты узнавал, хочу ли я ещё чего-то. Да, хочу – чтоб и ты уяснил значимость места, в котором оказался.

– Значимость, описанная тобой, – туманна и сомнительна.

– А большего сказать не могу. – Пресвитер повернулся к Никодиму. – Я, когда на именины к приказчику зашёл, из сеней слышал, как ты о штурме острога любопытствовал.

– Было дело. А что?

– Ты спроси об этом у Мисюры. Он тебе важное поведает.

– У Мисюры? – Никодим осмотрел пресвитера. – Сдаётся, мы с тобою разное важным считаем.

Пресвитер усмехнулся:

– А ты, сдаётся, не услышал мои слова. В таких местах, как это, ничего разного нету, всё, за что ни возьмись, друг к другу притянуто. Этой милостью Божьей и пользуйся, Никодим!

– Спасибо за наставление! Ну, пойду до Мисюры.

Они раскланялись и пошли в разные стороны – пресвитер к дожидающимся его бабам, иеромонах – домой. Никодим осознал всю бестолковость выбранной им стратегии. Он здесь новичок. Чужак, которому ничто так сразу не откроется. А он ещё всезнающего из себя изображает. Не стратегия это никакая, а гордыня в чистом виде.

Мисюру он застал в своей избе лежащим на кровати Феликса. Агафья уже успела прибраться, оставить еду на столе и уйти. Мисюра соскочил, вытянулся по-солдатски.

– Давай за стол, – велел ему Никодим. – Разделим трапезу.

Они уселись плечом к плечу. Поскольку было дозволено вкушать варёное без елея, Агафья приготовила гороховые пироги и кислую капусту. В крынке оказался брусничный кисель. Никодим попросил Господа избавить от резей в животе и приступил. Мисюра ел, громко чавкая. Капусту брал пальцами и, высоко поднимая, отправлял в рот. В завершение громко икнул.

– Благодарю, благодарю, отец Никодим! – сказал он. – Нынче пост суровый. Мало что достаётся.

– На здоровье, любезный, – ответил иеромонах и понял, что перенял у Черепанова это малость снисходительное обращение – «любезный». – Чем ты вообще тут кормишься?

– Так же, как тебе помогаю, помогаю. Меня и угощают.

– Видел я, как ты помогаешь! Лёжа на диаконовой кровати… Скажи-ка мне, что за история с мунгальской осадой была? Отец Алексий говорит, будто ты важное знаешь.

– Много знаю. Только что ты важным, важным считаешь?

Никодим призадумался. Действительно, что бы он хотел узнать?

– Сколько было мунгальцев тех?

– Зело много, не сосчитать.

– И как здесь оборонялись?

– Селенье совсем маленькое было. Все жители в остроге укрылись. Казаки несколько дней отбивались, отбивались. В третью ночь люди к иконе обратились. Молили, молили Николу о заступничестве. Утром… утром мунгальцы начали решающий штурм. Казаки не устояли бы, нет. Но когда орда уже ринулась на крепость, ворота сами, сами