Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака
Стены, потолки и полы цвета разлившегося яичного желтка, твои глаза круглятся от света. Ты движешься к нему, потому что больше некуда. По бокам стены, у ног журчит ручей, впереди свет. Стены и потолки превращаются в зеркала, каждый изгиб бросает отраженный отблеск на другой. И если идти медленно, наклонившись под определенным углом, поймаешь свое отражение. Глаза твои меняют цвет с зеленого на голубой и карий. А вот уши не меняются.
— Вы как раз вовремя, Маал, — говорит доктор Рани. — Вечно вы все делаете в последний момент.
Она сидит за тонким столом, уставленным посудой, точно на банкете на одну персону.
— Так Свет — всего лишь зеркала? Не рай, не Бог, не родовые пути матери?
— Я не надеялась, что ты придешь, путха, — отвечает доктор Рани. — И рада, что ты здесь.
— И что теперь?
— Тебе надо выпить.
— Я не хочу пить.
— Садись.
Ты садишься за стол. Из посуды на нем только чашки всех цветов и размеров — точнее, емкости для питья. Всего пять штук. Чайная чашка с жидкостью золотистой, кружка с лиловой, рюмка с янтарным ликером, кокос с соломинкой и миска готуколы, панацеи от кашля и простуд, синяков и укусов насекомых, этой кашей ланкийские аммы пичкают беспомощных малышей.
Доктор Рани улыбается тебе и впервые не поднимает ни журнал, ни бровь.
— Чай — если хочешь забыть. «Портелло» — если хочешь вспомнить. Арак — если хочешь простить мир. Рекомендую. Тамбили — если хочешь, чтобы тебя простили. Кола канда — если хочешь попасть туда, где тебе самое место.
— Я так понимаю, о том, чтобы отпить из каждого по глотку, не может быть и речи?
— Правильно понимаешь.
— И всё? А если я люблю кофе?
— Не любишь.
— А если меня тянет выпить «Портелло», но при этом я хочу, чтобы меня простили?
— Если бы ты хотел взвесить все плюсы и минусы, нечего было тянуть до седьмой луны.
— Я был в плюсе. Моя жизнь — в минусе.
— На глупые шутки времени тоже нет.
— Так что же мне выбрать?
— Думаю, ты и сам знаешь.
Ты обводишь взглядом зеркала, женщину в белых одеждах. Ты встаешь из-за стола, подходишь к ней и обнимаешь ее, как никогда не обнимал свою мать.
— Я надеюсь, ваши дети проживут долгую жизнь. Я надеюсь, вы с мужем связаны навсегда.
Ты не знаешь, зачем это сказал, знаешь только, что говорил искренне.
— Очень любезно, Маал. А теперь пей.
Ты снимаешь сандалию, кладешь на пол. Снимаешь анкх, панчаюдху, смятые капсулы на шнурке, кладешь все это на стол. Вытираешь камеру банданой, кладешь бандану к цепочкам. Потом кладешь на стол и камеру.
Ты ни минуты не сомневался. Опьяняться тебе уже некогда, жажды у тебя не осталось, как и пристрастия к сладкому: нечего утолять. Свежая кола канда неотличима от испортившейся. Старая шутка. Ты тянешься к склизкой зеленой каше и выливаешь ее в глотку. Зажимаешь нос, задерживаешь дыхание и ждешь, когда она перенесет тебя туда, куда тебе нужно.
Вопросы
Ты просыпаешься в присутствии единственного истинного Бога. Ты узнаешь ее, хоть и забыл ее имя.
Ты не просыпаешься, но не знаешь, что не просыпаешься. Самое приятное в забвении — то, что его не ощущаешь.
Ты просыпаешься в материных родовых путях, плывешь к свету и, достигнув его, кричишь с досады.
Ты просыпаешься голым рядом с ДД и не можешь вспомнить, какой сегодня день.
Ничего из вышеперечисленного.
Ты у белого стола, ты стоишь, хотя ноги твои не чувствуют тяжести ни твоего тела, ни души. На столе телефон с круглым диском и журнал учета. Ты в белых одеждах, на твоей шее ом, перед тобою толпа все орут, но ты их не слышишь.
Ты зажимаешь уши, моргаешь, и звук овеивает тебя, как неожиданный ветер. Все выкрикивают вопросы, на которые у тебя нет ответа.
— Я не могу здесь оставаться. Как мне отсюда выбраться?
— Мне нужно видеть моих баба. Где они?
— Я не утверждаю, что это вы виноваты, но ошибки случаются, разве нет? Вы можете отправить меня обратно?
Ты снова моргаешь, и звук пропадает. Ты оглядываешься и узнаешь это место. Оно до бесконечности набито кричащими душами и придурками в белом, которые не могут им помочь. И отныне, похоже, ты один из этих придурков.
Звонит телефон. Голос знакомый, хотя ты не помнишь, чей именно.
— Откройте журнал. Если нужны ответы, откройте журнал.
Щелчок.
Перед тобой журнал с изображением листа бодхи на обложке. Ты открываешь его. Там всего три коротких слова, написанных от руки на линованной бумаге; ты узнаешь свой почерк. В словах заключается мудрость тысячелетий, глубокая мысль, дошедшая с первой ревизии вселенной.
Там написано: Не все сразу.
Ты смотришь на лица людей, замечаешь стариков, подростков, людей в сари и больничных одеждах, людей с кругами под глазами и стонами на губах. И узнаешь одно лицо. Ты подмигиваешь ему, слышишь только его голос, оставшиеся кричат беззвучно.
— Я прихожу сюда каждую Пойю, — говорит мертвый атеист. — Просто чтобы проверить, не предложите ли вы чего-то нового.
— Имя?
Он ставит свою отрезанную голову на стойку, наклоняет ее вперед, уставляет на тебя глаза — стеклянные шарики — и усмехается; нос у него крючком.
— Избавьте меня от рутины.
— Чем я могу вам помочь?
— Мои дети стали большие. Превратились в трудных подростков. Мне неприятно их видеть.
— Значит, вы хотите уйти к Свету?
— А что там, на той стороне? Я спрашиваю каждую Пойю, и никто из вас, придурков, ни разу мне не ответил.
Он был первым призраком, который заговорил с тобой семь лун назад. Похоже, луны его не пощадили.
— Говорят, у всех по-разному.
— Это я слышал.
— Но, по сути, там казино, — продолжаешь ты. — Нужно выбрать напиток или карту, или…
— Или девственницу? Я рассказывал вам свою теорию о девственницах?
— По сути, нужно выбрать, куда вам дальше.
— И вы выбрали это место.
— Оно выбрало меня.
— Чушь какая-то.
— Мне жаль, если вам так кажется.
— Это сказано в вашем журнале?
— Да.
— Так я получу компенсацию за то, что меня пристрелили дэвэпэшники?
Ты смотришь на атеиста, на лежащий перед тобой журнал и решаешь не переворачивать страницу.
— Вращайте колесо. Такая игра. Ланкийская рулетка.
