Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов
Лейтенант стоял около дома, ждал, когда Игнат вернется.
И точно: старик не спеша подошел, взял его руку в свою. Оправдываясь, что хотел и нынче застать лейтенанта врасплох и напрасно разбудил его первый раз раным-рано, глуховатым голосом попросил:
– Ты на меня, дружочек, не сердись: сын-то не у тебя потерялся…
Лейтенант вместо ответа крепче сжал руку Игната – шершавую, твердую, как будто каменную. Так близко от себя он видел старика впервые и только сейчас разглядел его могучую, выпуклую грудь, медленно ходившую под тоненькой ситцевой рубашкой. Расставаться им не хотелось… Игнат ругнул себя: чего это он пристал к человеку: спросил бы раз – и хватит. Найдется Федька, никуда не денется! Редчанковы не из тех, кто зазря потеряется…
– На молоко деревенское, на свежий воздух приезжай, – настойчиво звал Игнат. Глаза его заблестели, голос потеплел. – У меня такие же, как ты, на фронте, вместо родного сына будешь. А за обман – извиняю… Я как на тебя, дружочек, еще в первый раз посмотрел, так все и понял… Приезжай, долго в городе не задерживайся! Весточку дай про сына, от него самого долго теперь известий не будет.
Лейтенант хотел принести Игнату свой китель – у него их два было, – дождь может пойти, холодно будет… Игнат весело отговорился:
– Мне Аграфена, когда я к тебе поехал, в окно пиджак хотела подать, а я сказал: «Да я в рубашке-то скорей съезжу!» – «Надень, – говорит, – а то сразу видно, что бадонский». – «Как видно?» – спрашиваю. – «Да на тебе написано!»
Ему нравилось, что она называла его бадонским, – ничьим другим он и не хотел быть.
Через полгода в сельсовете напротив Фединой фамилии химическими чернилами было написано: «потерялся», а потом исправлено на «без вести пропавший».
8
Тут мой отец не выдержал, встал с кровати и восторженно проговорил:
– А через тринадцать лет вернулся Федя майором! Вот это характер!
На отца сам факт, что Федя Редчанков стал майором, действовал неотразимо. Да и на меня тоже. И я с сожалением подумал: плохо, что и меня однажды не отхлестали уздой… Ведь прошло четырнадцать лет, как я уехал из деревни! А кто я?! И тут же подумал вот о чем: мой отец – не внешностью, нет – неуловимо похож на Игната Редчанкова, моя матушка – на Аграфену, даже Совка похожа на одну девчонку, которая жила когда-то в нашей деревне, а потом уехала, а вот я на Федю нисколько не похож! Никуда бы я не побежал, потому что бежать мне было не от кого и незачем. Мне бы при любом случае непременно понадобилось уехать из дому мирно, чтобы всем было от этого хорошо…
Отец рассказывает, и я вижу, как тридцатилетний майор просит остановить полуторку в том месте, где он когда-то пас коров и откуда недалеко остается до деревни. Домой он идет пешком – надо прикоснуться к земле, которая его взрастила, о ней он никогда не забывал и не мог простить себе, что столько лет не был… Постоял около леса – в нем, пастушком, он рвал цветы для Совки… Сюда, к березам и соснам, тринадцать лет назад в ужасе бежал от необычно яркого заката молоденький лейтенант… Что с ним теперь?..
Кто расскажет о том, как забилось сердце Федора Редчанкова, когда он увидел на взгорке, среди полей и леса, родную деревню и речку, поблескивающую под лучами июльского солнца, в которой, как и тогда, перед войной и в начале войны, поднимая столбы брызг, купались ребятишки! Своими звонкими голосами и неразберихой, ударами маленьких тел об воду они как бы говорили: ничего не случилось на земле, она все так же прекрасна! А ведь у многих из них теперь не было отцов, старших братьев… Эти минуты безмятежной радости были у них, конечно же, короткими и нечастыми. Вот сейчас или немного погодя станут их звать домой. Они вылезут из воды и нехотя – кто бегом, а кто шагом – в великом огорчении, что таким коротким было купание, покинут берег. Отдых для них – поход за черемшой или за ягодами. В лесу, когда нет старших, можно немного поиграть в войну, погоняться за бурундуком, за тетеркой, делающей вид, что не может лететь, а на самом деле старающейся отвести опасность от своего гнезда…
Появиться в родной деревне майору Редчанкову было не так-то просто: он все больше чувствовал себя виноватым. Письма и деньги, аккуратно высылаемые старикам последние четыре года, уже не имели того значения, которое должны были иметь, – поздно, слишком поздно он спохватился!
Почему он так долго не сообщал о себе?
Сердился на отца?
Жестокость на жестокость?
Или были какие-то другие причины?..
Федор Редчанков уже давно обвинял не отца, который его когда-то так унизил, а себя… Он ехал домой не рассказывать, как в войну успел отличиться, как быстро продвигался по службе, – он ехал, а теперь вот шел домой и только об одном думал: как замолить свой грех перед матерью, отцом, братьями…
Перед Совкой он тоже считал себя виноватым – лишь о себе тогда подумал!
Совка овдовела в то же лето и чего только не передумала. Иногда – и это она не могла объяснить – ей вдруг начинало казаться, что Витя погиб оттого, что она его не так любила… Может, счастливы были бы все, не отвернись она от Феди?
Аграфена себя считала виноватой: ведь не хотел Игнат идти на Совкину свадьбу – даже больным прикинулся! – а она его уговорила…
Но – странное дело! – появился Федор Редчанков на Бадонках, прошел день-другой, и как будто все простилось всем: никто ни в чем не виноват – ни Игнат, ни Совка, ни Федя, ни тем более Аграфена… События распорядились по-другому, и снова встретились те, кому давно надо было встретиться, – Совка и Федя! К этому времени он был один – семейная жизнь у него не получилась. Жил он с той женщиной, жил, и мирно они разошлись – не могла она ему простить, когда он, обращаясь к ней, даже при людях называл ее именем, а вернее, прозвищем девочки, которой приносил из лесу букетики цветов… Совка залезла ему в душу и смотрела оттуда своими большими зеленоватыми глазами, и больше ни одной женщине не было там места…
Игнат сильно постарел, усох – давно распечатал восьмой десяток! Сдаваться он не собирался: чтобы не выглядеть дряхлым (Аграфена все-таки была на десять лет моложе),
