Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов
– Ты ей понравился… – затаенно взглянув на Федора, проговорила Совка. – Вчера за столом сидели, она возьми и скажи: «Дядя Федя в нашей деревне самый храбрый и самый красивый… Выходи, мамка, за него замуж!» Я и про ужин забыла, и ложку из рук выронила!.. Сидим, друг на дружку смотрим!.. Вот такие наши дела, Феденька… Летит времечко, не остановишь…
– Ты ей… ответила? – не скрывая волнения, спросил Федор и вдруг подумал, что судьба его теперь находится в руках Совкиной дочери.
– А он, говорю, не приглашает.
– Она сказала еще что-нибудь?
– Сказала.
Глаза у Совки сделались светлыми-пресветлыми, глубокими, и он почувствовал, как тонет в них. Как будто поддразнивая его, она не сразу продолжила:
– «Надо, – говорит, – чтобы пригласил. Ты, мамка, не жди, сама скажи…» Вот я и принарядилась…
– Как зовут твою дочь?
– Лилей.
Совка видела: имя ему понравилось.
– Давай так сделаем: позовем твою дочь и пойдем к нам… Все хорошо будет, – постарался он заранее успокоить ее.
– Надо подождать, – сказала Совка.
Странно прозвучали ее слова – будто тринадцати лет не было, будто они не расставались, будто не было Совкиной свадьбы, истории с уздой, и никуда он не убегал, и стоят они друг перед другом не в пятьдесят пятом году, а в сороковом или тридцать девятом!
Все три дня после приезда у Федора было ощущение, будто он тонет в родной реке… Еще тогда, подростком, ему нравилось, как пронзительно вскрикивают на реке девчонки. Он всегда подплывал ближе, если среди них была Совка. Он знал – подплывать к девчонкам небезопасно: продолжая все так же вскрикивать, они начнут смеяться, кинутся к бессовестному и, поднимая сильными ногами столбы брызг, радугой вспыхивающих на солнце, окунут его с головой, так напоят теплой речной водой, что надолго отобьют охоту подплывать и подсматривать. И вдруг прекратятся их голоса, как будто зовущие о помощи…
Спрашивается, чего вот только что кричали?
Заманивали?
Зачем?
Чтобы посмеяться?
Или еще для чего-то?
Совка тоже вспомнила то время и пожалела, что оно уже не вернется.
Они оба поочередно вздохнули.
Была какая-то безысходность в их отношениях: вот только что казалось, все идет к тому, что они поймут или уже поняли друг друга, и неизвестно откуда появляется между ними невидимая стена.
Не понимая, что происходит, он спросил:
– Я не обидел тебя, Совка?
– А чем ты меня мог обидеть, Федя?
Он поспешил ответить:
– Хотя бы тем, что за три дня ни разу не зашел, – мне-то было легче зайти. Ведь ждала?
– Ждала, Федя. Только не легче тебе было… Я думала, на всю жизнь рассердишься…
Лиля стояла в проулке и, загораживаясь рукой от солнца, смотрела в их сторону, не понимая, о чем они так долго говорят возле школы и почему не идут на реку, где так шумно и весело, вода теплая, и ни за что не усидишь на берегу! Все встречи, считала Лиля, происходят на реке, и она сейчас пойдет к мосту и обязательно с кем-нибудь встретится… Она бы сначала подошла к мамке и такому симпатичному дяде Феде и постояла бы с ними, но боялась им помешать. Ах, как интересно ей послушать, о чем они говорят!
Лиля засмеялась, когда обнаружила, что ноги сами несут ее к реке. Она еще раз весело оглянулась на школу и скрылась в проулке.
Совка медленно стала говорить:
– Мне иногда кажется, Федя, что никаких мужей у меня не было, что все это мне приснилось, а были только кукушкины сапожки… Ты и кукушкины сапожки…
Как будто наворожили друг другу: тебе в сапогах ходить поскрипывать, а мне всю жизнь куковать…
– Совка, милая, ты же знаешь: дело не в кукушкиных сапожках, а в нас самих.
– И я так думаю, Феденька… А другой раз почудится… будто кукушкины сапожки во всем виноваты! Ты не подумай, я и сейчас мимо этих цветов спокойно не могу пройти: хоть один, да сорву… Да они у меня на окошке стоят! Будешь идти, увидишь. Что же это такое было? – у самой себя спросила Совка. – Дня три или четыре не принесешь, так я места себе не находила… Отец с матерью не знали, что со мной делать: куда ни шагнут – везде кукушкины сапожки! Не из чего воды попить было! Они их потихоньку, чтоб я не видела, выбрасывали…
13
Мой отец через каждые полчаса, а когда пошло далеко за полночь, через каждые десять – пятнадцать минут спрашивал, слушаю ли я его, а один раз заставил меня повторить, на чем он остановился.
Я слово в слово повторил.
Он остался доволен и с волнением, которого я не видел, а только почувствовал по тому, как он не мог найти пачку папирос, лежавшую ночью всегда на одном и том же месте – на подоконнике, не сразу достал спичку из коробка и глубоко, с жадностью сделал первую затяжку, а потом, успокоившись или о чем-то задумавшись, молча и долго курил. А я лежал и думал: я молод, свободен, вот уже столько лет Совка (а теперь и ее дочь Лиля!) не выходит у меня из головы… Надо было немедля бежать на Бадонки, наконец-то встретиться и рассказать им все начистоту! Неужели бы Совкина дочь не оценила, что я полюбил ее, ни разу не видя, а только по рассказам отца?! Ну, хорошо, оправдывал я себя, зачем бежать ночью, когда можно пойти днем? Что от этого изменится? И даже не пойти, а съездить на машине или на мотоцикле! Это же совсем немного времени: всего-то час, ну два, если дорога очень плохая!
Постой-постой, а почему все-таки не ночью?
Ну-ка, ну-ка…
Боишься?
Чего?
Сейчас скажу чего.
Дорогу-то я знал – раза два подростком ездил с отцом на мельницу.
Побоялся я бежать ночью, наверно, из-за раненого медведя…
Сейчас ведь палят по всему живому: в самый разгар лета не щадят ни зверя, ни птицу… И я, стрелявший по птицам всего один день (был у меня в жизни такой день), я, убивший всего одну птицу из тех, по которым обычно не стреляют, был уверен, что та птица не прощена мне, ее предсмертный крик я нет-нет да иногда слышу. И обязательно мне за нее отомстит как-нибудь раненый медведь…
Или это была обыкновенная трусость – бежать ночью по тайге? Или я поверил отцу, что Совкиной дочери не нужен такой, как я? Или боялся разочароваться
