Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Надо посоветоваться с адвокатом. Может, и найдется какая зацепка. У юристов свои тонкости, в которых не разобраться.

Она обрадовалась.

— Правда! Должно же быть что-нибудь. Иначе зачем адвокаты? Ведь они защищать должны. Неужели за такое можно четыре года! Целых четыре года! — ужаснулась она.

Участь остальных двоих не трогала ее, она даже возмутилась:

— А этому, толстогубому, всего два года. Вот бы кому четыре! Почему ему только два?

— Были смягчающие обстоятельства. Он и Петрована пытался утихомирить.

— Так он же трус! Разве не видать? Как он вилял и все валил на Петрована — своей головы нету?

— Трус, — признал Валерка. — Но за трусость нет статьи. Хотя зря. Но ведь и Петрован не лучше его — избил женщину!

— А что ей стоило продать им водку, и ничего бы не было. Они бы ушли.

— Хорошо, ушли бы — так в другом месте могли натворить, не в этот раз, в другой. Могло хуже быть. Помнишь, свидетель один говорил: они чуть не убили однажды — случай спас. А за убийство не четыре года — расстрел.

— Не мог он убить, не мог! Ты не знаешь его.

Официантка принесла гуляши. Валерка набросился на еду, Даша ела медленно, понемногу поддевала на вилку и неприметно поглядывала, как поступают другие, как ест Валерка. Он усмехнулся про себя: чему другому, а правильным манерам не у него учиться. В полевых партиях он привык вечером, после маршрута, набрасываться на еду с голодным ожесточением.

— Все-таки это не защитник, — возвратилась Даша к своему. — Он и говорить не умеет, молотит одни статьи — голова пошла кругом от цифр. Неужели их столько? И он все их помнит. Он защищать должен, а он сам заявил: Петрован хулиган, бандит.

— Но Петрован и в самом деле поступил гнусно: оскорбил женщину, ударил…

Даша перестала жевать.

— И ты… Ты тоже считаешь, что Петрован заслужил?

— Ничего я не считаю. Представь себя на месте этой буфетчицы: ты закончила работу, устала, измучилась, собираешься домой — вваливаются пьяные, требуют водку.

— Я бы им: «Выметывайтесь!»

— А им плевать — лезут за прилавок.

— Я бы…

— Что бы ты? — Валерка незаметно улыбнулся: уж очень всерьез Даша представляла все это. — Их трое мужиков.

— Веником, тряпкой…

— Так и она тоже хотела. Но они сильнее. Ну вот хотя бы с одним Петрованом ты справилась?

— А то нет.

— Хорошо. С ним бы справилась — он брат, не посмел бы. А кто другой — пьяный, налил шары и на тебя. По щекам бьет. Ну хоть со мною бы справилась?

— Попытай — узнаешь!

— С тобой невозможно говорить серьезно. Неужели ты ничего не понимаешь?

— Понимаю — не дура. Я бы сама надавала ему оплеух, сколько силы хватило. А ему — четыре года! Лучше бы кнутом выпороли, как в детстве от Нефеда попадало.

— Бог мой, ты соображаешь, что говоришь: в двадцатом веке пороть! У нас что — феодализм?

— А в тюрьму лучше?! Не феодализм!

За окном потемнело в черной стеклине отражался простенок столовой, мутные от застарелой пыли люстры маячили сквозь сизый дым, в занавешенном табачным туманом сумраке проглядывались чьи-то улыбки, чьи-то глаза. Разноголосый шум и визг расстроенного баяна сопровождали этот мираж. И только одно Дашино лицо не было замутнено столовским угаром — их столик был у окна. В глубине оконного стекла клетчатое платье отливало холодной голубизной, словно зимний снег в лесу, на котором перепутались тени голых стволов.

…В лесу промята неширокая колея. Дровни с разгона под гору наезжают полозьями в края наката, жерди, торчащие позади воза, размашисто прочеркивают глубокие борозды. Восьмилетний пацан в материнской шубейке, о топором, по-мужицки заткнутым за кушак, повиснул на вожжах, пытается удержать лошадь. Конь жутко храпит, придавленный под дых, хомут вылез кверху почти вровень с дугой. Сзади, не поспевая за возом, гонится крупноглазая девочка с белыми, пушистыми от инея ресницами и бровями, закутанная в платок. Глухой, умягченный снегом удар опрокинувшихся саней, треск ломающихся жердей — лошадь, придавленная возом, распятая в сугробе, бьется и храпит с утробным стоном.

Маленький Петрован с топором в руке кинулся под обрыв спасать коня…

А сегодня на суде та самая большеглазая девочка, в давний зимний день с ревом бежавшая позади саней, на глазах у Валерки бросилась выручать брата — отчаянного мальчишку, которым полно ее детство, вся жизнь.

Официантка подала позы и кофе с молоком. В углу у буфета пиликал баян — слепой инвалид по чьему-то заказу играл полонез Огинского. Над круглыми люстрами колыхались облака табачного дыма.

— Знаешь, Даша… — Валерка обращается сразу к обеим девушкам: к той, что сидит напротив, и к той, которую видно за стеклом.

Они обе враз поднимают ресницы.

— …Мы вместе станем выручать Петрована. Я отпрошусь у начальника дня на три, не пустит — сбегу. Найдем адвоката, самого лучшего, какой тут… Деньги у меня есть: четыре месяца не получал зарплаты. Целая куча накопилась — тысяч пять. Поговорю с адвокатом, все узнаю…

Даша завороженно слушает его, ловит каждое слово.

— Ты сможешь опять уехать со мной вместе?

— Смогу. Но… почему ты-то хочешь мучиться?

— На правах будущего родственника, — пытается шутить Валерка. — Кем он мне станет?

— Кто? — не догадалась Даша.

— Петрован. Кем бы он был мне, если бы… Ну, вот кем он приходится Дементию?

— Шурином.

— Отлично! — обрадовался Валерка. — Никогда не представлял, что это значит — шурин, если и встречал где в книге. Выходит, я буду выручать шурина. Честное слово, он неплохой парень, он немного на тебя походит. Правда, на Нефеда больше.

— Они оба на папу похожи. Но какой же тебе шурин Петрован? — поразилась она.

— Ты же моя невеста, — шепотом через стол напомнил он.

Некоторое время она будто