В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
В дверь постучали. Вошел Красавин в полотняном костюме, с клетчатым чемоданом.
— Я приехал на такси. Через час нам предстоит помахать ручкой этому благословенному городу. А Евгений не вернулся? — с видимым сожалением спросил он. Жаль, что его не будет.
— С вами не будет, — загадочно сказала Тамара. Вскинула руку, останавливая Красавина. — Постойте, я хочу себе представить, как это было...
— Поезд, поезд скоро уходит, такси ждет, — постучал по циферблату часов Красавин.
Но Тамара и слышать ничего не хотела. Ее занимало сейчас совсем другое.
— Нет, все-таки как это происходит? Значит, приходите вы, Серафим Сергеевич, к этому человеку... Сколько вам тогда было? Девятнадцать, двадцать?
— О чем ты? — спросил Рубанюк, будто не догадываясь, куда повело Тамару в такую неподходящую минуту. — Ехать надо, мне еще за чемоданом бежать...
— Подождите с вашим чемоданом! Я спрашиваю, сколько было вам лет... тогда, в Казани, когда вы ходили на исповедь к этому человеку?
— Ах, ты вот о чем, — сказал Рубанюк, поскребывая указательным пальцем иссеченную глубокими морщинами коричневую шею.
— Нет, это ужасно... Спешить к другу, чтоб излить ему душу... Скажите, Серафим Сергеевич, вы же искренне принимали его за настоящего друга?
— Уже не помню, — раздраженно отмахнулся Рубанюк.
— Неправда! Помните! Все помните! Представляю... врываетесь к нему в комнату, тормошите его, к груди прижимаете: объясни, растолкуй, друг сердечный, рассей сомнения! Я хочу, чтоб в душе моей такое зародилось, ну вот как у тебя, если надо — за веру свою на костер! Ну так же, так, Серафим Сергеевич, с этим вы к нему приходили? А чем отвечал он?
— Может, потом об этом, Тамара? — попросил Рубанюк, скрестив умоляюще руки на груди.
— Нет, именно сейчас! И пусть уходят к черту все поезда!
Красавин безнадежно вздохнул. А Тамара запустила пальцы в седые волосы Рубанюка с рыжими подпалинами за ушами.
— Вы продирались до истины, вы, в сущности, вырастали тогда в крупного человека, а он... докладывал, что у вас дупло...
— Хватит об этом! — уже решительно потребовал Рубанюк.
Тамара повернулась к Красавину, замершему в молчании страстотерпца.
— Признайтесь сейчас... сами-то вы... как сами... понимали, за кого вас принимал Серафим Сергеевич? Чувствовали, как он вас выдумывал, романтизировал? Или полагали, что и вправду такой вы и есть? Была ли она в вас, эта истинная вера?
— Уж если я во что-то верил, значит, действительно верил, — тихо сказал Красавин, подходя к распахнутому окну, чтобы увидеть, ждет ли такси. — И не я в том виноват, что терял потом веру. Пусть за это отвечают те, кому следовало бы позаботиться, чтоб я никогда и ни в чем не разочаровывался. Не моя в том вина, что потом в жизни не находил, а терял подтверждения многим ценностям.
— Вы слышите, Серафим Сергеевич? — Тамара подошла сзади к Рубанюку, положила руки на его опущенные плечи. — А почему же у этого человека, который шел к вам в юности, как к чистому источнику... почему у него в конечном счете все вышло наоборот, почему он находил, а не терял? Находил такое, что вам и не снилось? Значит, у вас, Красавин, ровным счетом ничего не было. Так, одна видимость. Это не у Серафима Сергеевича, а у вас было дупло. Дупло, как пустая бочка, бум, бум, бум! Дупло гудело, а вам, Серафим Сергеевич, казалось... гремит голос святого праведника. Вот и я это его уже переиначенное бум, бум, бум принимала за голос пророка.
— Хватит сталкивать нас лбами, — устало сказал Красавин. — Поехали! И можешь в поезде начинать все сначала. Я стерплю. Когда-нибудь ты догадаешься, какой была нетерпимой, бестактной, невежественной со своими вопросами и выводами. Итак, на поезд!
— Никакого поезда не будет! По крайней мере, для меня. — Тамара раскрыла сумку, достала билет и, разорвав его надвое, бросила к ногам Красавина.
Рубанюк, кряхтя, нагнулся, поднял обе половинки билета.
— Ничего, это еще может сгодиться. Скажем проводнику... дите малое порвало.
— Я не поеду, — упрямо повторила Тамара. — И оставьте меня в покое. Можете до самой Москвы... предаваться воспоминаниям... какими вы были в юности друзьями... Уходите. — Почувствовав укоризненный взгляд, Рубанюка, уткнулась лицом в его грудь. — Простите меня, вас-то я ничем не хотела обидеть.
— Поехали, Серафим Сергеевич, — сказал Красавин, кивнув на дверь.
Рубанюк вытащил бумажник, порылся в нем, достал билет:
— Сдай, добро сделаешь. Люди у касс толпами роятся. А я поеду совсем в другую сторону.
Тамара по-девчоночьи присела на корточки перед старым актером, уперлась ладонями в его колени.
— Я знаю, куда вы поедете. Вместе со мною в Мещеру. Найдем Евгения, разобьем палатку, костер жечь будем. Что может быть прекраснее?
И вдруг она услышала позади себя восторженный голос Красавина:
— А ведь это идея! Едем к Браташу, в Мещеру.
Тамара даже застонала от неожиданности, медленно поднялась и тихо сказала:
— Умоляю вас, уходите оба...
— Мы поедем к Браташу, — повторил Красавин.
— Нет уж, дудки! — вдруг взъерепенился Рубанюк. — Да я тебя, пусть извинит дама, в Мещере посажу голым задом в самую злую муравьиную кучу.
— Муравей для меня — это еще не самый страшный зверь. Я сейчас отпущу такси. Вот уж отведу с Браташом душу!
Рубанюк прислушался, как прытко спускается Красавин по лестнице, схватил его чемодан:
— Слушай меня. Я уеду на вокзал. Разыграю все, как положено заслуженному артисту РСФСР. А там в последнюю минуту пошлю Красавину воздушный поцелуй, и мы уедем к Евгению.
* * *
И уехали. Нашли Браташа в охотничьей избушке. И теперь Тамара боялась только одного: не помешала ли Евгению? Сейчас он весь в романе. Драму о Есенине спрятал еще дальше. Правда, признал, что, когда работал над драмой, в сущности, подступался к роману.
Густеют сумерки. Наседают комары: видно, уже не действует мазь. Вон, кажется, костер засветился. Евгений неделю живет здесь один. Как ему не страшно? Впрочем, это его стихия.
Минут через десять Тамара уже слушала шум сосен
