Западный ветер - Раймондас Кашаускас
— Про Юодсоде, — вежливо поправил его я.
— Он-то сам родом из местечка Юодупе, — пояснила Мария и взглянула на мужа внимательно, точно проверяя, аккуратно ли он одет.
Даниелюс и впрямь выглядел хоть куда. Песочный костюм подходил к загорелому лицу, сорочка была с модным воротом, галстук красный в полоску. Я так и вообразил, как он сидит у себя в управлении, в кабинете с кучей телефонов. Не так давно в кабинетах наших учреждений появились эти интеллигентные, элегантно одетые, надушенные начальники. Раньше таких, как они, показывали разве в фильмах про заграницу: министры, генеральные директора, бизнесмены, энергично проворачивающие дела в интересах фирмы, государства и проч.
— А читает он, в общем-то, мало, — излагала Мария уже обычным голосом. — Не по злому умыслу, просто времени нет. Разве что-нибудь по работе. Работа с годами приучает человека мерить все на один аршин. А я вот читаю много, и в книгах нахожу интересные, прекрасные мысли. Иногда кажется, будто все, о чем читаешь, ты сам и пережил, только кто-то другой, поумнее тебя, взял и высказал все словами. Ведь писатели и рождаются затем, чтобы высказать то, чего не может выразить рядовой человек, — голос Марии снова звучал приподнято, мне стало неловко, я старался не смотреть на гостью. — Да, вы, писатели, художники, не такие, как мы — простые смертные.
Я — быть может, по наущению своего двойника — не вытерпел и съязвил:
— Еще бы! Торчим взаперти за своими столами вот в таких бетонных коробках, выстаиваем в очередях за гнусной колбасой, да и та не всегда бывает... Мы бессмертны!
Нет, не следовало позволить моему внутреннему врагу настолько повысить голос, столь нагло, нахально даже, нарушить наш беззаботный, шутливый разговор. Я понял это, взглянув на Марию, которая, с трудом умещаясь в кресле, сидела, положив одну на другую длинные ноги. В ее больших, сощуренных от солнца глазах я заметил удивление, точно она видела меня впервые. Урбонас смотрел в окно и в разговоре не участвовал. Тогда я поневоле смутился, но сейчас знаю, что в тот миг, как и позже, она хотела сказать: «Ну, что за проблемы! Неужели правда, так уж все плохо, как тебе кажется? Вы, литераторы, любите преувеличивать».
Со временем ее выразительный взгляд многое мне объяснил, и постепенно мы научились обмениваться исключительно приятными и любезными фразами. Чаще всего мы и встречались в праздники или просто ходили в гости друг к другу, так что разговоры наши были сродни застольным тостам. Но в тот момент Мария поняла, что я еще не усвоил правила игры и сделал ложный ход, поэтому тактично повела речь в другом направлении:
— В каком красивом месте вы живете, — промолвила она, глядя в окно. Не вставая с места, она видела голубовато-мглистое море сосен, тающее в далекой дымке солнечного осеннего дня.
— Да, — согласился я, и сразу вернулось хорошее настроение. То ли от ее слов, то ли оттого, что сам посмотрел в окно, где открывался красивый, привычный, но всякий раз будто новый вид. Его не закрывали дома, даже три высоченных башни-монолитки. Мой двойник словно отступил, позволяя мне радоваться и болтать вволю. — Правда, красота, когда смотришь из моей комнаты или из гостиной. Но есть и неудобства: осенью и весной зверски дует в окна. Мне нравится свист ветра, но он выдувает из комнат тепло.
— Давно вы здесь? — спросил Урбонас.
— Два года. Как только вышла книга и я стал, так сказать, писателем, сразу и квартиру дали.
Меня так и подмывало изложить, как мыкались мы с малыми детками на холодном чердаке, но вдруг я почувствовал — и уже без предупредительного взгляда Урбонене, сам, — что обо всем неприятном, досадном, неуютном с новыми знакомыми говорить не следует. — Правда, квартира не новая, но мы были так рады, когда достали ее. А поэт Таукинавичюс переехал в новую.
— Таукинавичюс? Поэт? — переспросила Мария и наморщила лоб. — Не слыхала. Из молодых, что ли?
— Нет, из старшего поколения. Как поэт он, правда, не очень знаменит, но его очень ценят как человека.
— Надо будет почитать, — сказала Мария. — Только бы фамилию не забыть. Таукинавичюс, да?
— Совершенно верно. Сейчас поэтов, то есть пишущих стихи, так много, что трудно всех запомнить. Критики — те еще в состоянии различать, кто есть кто.
— Писатели и поэты мало пишут о положительных явлениях жизни, — проговорил Урбонас.
Мария изумленно взглянула на него, как на ребенка, сказавшее нечто наивное, но мудрое, о чем-то серьезном. А я усмотрел в словах гостя упрек: мой роман, как утверждали некоторые критики, изображал и «теневые» стороны действительности. Должно быть, в этот миг, а то и в другой, вроде этого, я и ощутил необъяснимую антипатию к этому Урбонасу, и она стойко, исподволь тлела на протяжении всей нашей дружбы. Быть может, не столько смысл сказанного, сколько пренебрежительный тон вызвали во мне раздражение, а то и не угодили моему двойнику. И я заговорил, возражая не одному моему гостю, который, впрочем, ни бельмеса не смыслил в литературе, не только журившим меня критикам, но и еще кому-то высшему, тому, кто над всеми нами. Я сказал:
— Не могу отвечать за всех писателей. Но свой роман я написал о людях — не о положительных или отрицательных, а просто о людях, — я и сам удивился, услышав, как категорично, даже сердито звучат мои слова. Что же делал мой двойник, который всегда маячил поблизости? Он нашептывал, что говорить мне вообще не следовало. Но я действовал наперекор, даже назло ему: — Я написал о людях, о таких, какими они являются на самом деле. Вернее, какими я их знаю. Может, у меня не получилось, как я хотел, может, я не сумел прорваться за все барьеры, которые у нас ставят перед литературой, кстати, редакторы у меня кое-что повычеркнули... Но я горжусь, я рад, что преобладающая часть правды в книге осталась, и именно это сделало роман таким популярным!
Мария не просто смотрела на меня — она повернулась вместе с креслом, словно впрямь видела меня первый раз или я оказался не тем, за кого она меня принимала. Я чувствовал, что надо послушаться ее, как и своего двойника, который уже не подначивал, а, наоборот, усмирял, увещевал, — и не говорить всего этого, но я нарочно не смотрел на
