Западный ветер - Раймондас Кашаускас

пользовались или на ночь наглухо заперли — чтобы не проникли ни посторонние, ни пьяные. Ведь мы тоже вошли в дом со двора. А тогда, вспомнилось мне, в ту пору ходили как раз через парадный ход, с улицы, и дверь не запиралась. Так и видел я эту широкую, всегда распахнутую дверь, зацементированную площадку, широкую лестницу наверх — по ней я ни разу не прошел. Я хаживал в тот угол, где сейчас мерцала тусклая лампа, особенно сиротливая после того, как другие огни, на втором этаже, погасли. Должно быть, там какая-нибудь большая квартира, наподобие той, где живут Урбонасы, а вот в те времена в каждой ее комнате жили люди, и одним из жильцов был Генрикас Навалинскас. Именно из этой парадной двери — в ту давнюю весеннюю ночь она небось скрипела и раскачивалась на петлях, — выбежал молодой парнишка, примчавшийся сюда из «Шагов» на такси, в магазин напитков, а затем выдворенный хозяином. Именно в этой квартире несколько дней спустя была взломана дверь, и вошедшим ударил в нос вязкий смрад разлагающегося трупа. Неужели судьбе угодно привести меня сюда спустя столько лет? Не на то ли намекнула мне нынче и новая почитательница Мария Урбонене?

— Они, наверное, легли, — проговорила Рута. И она смотрела на двухэтажный дом.

Свет погас и внизу, все окна потемнели.

ПРОШЛИ зима, весна, лето. Однажды осенью, в воскресенье днем, позвонили в дверь нашей квартиры на окраине Вильнюса. Звонок заливался звонко, радостно, и его несложная, приятная слуху мелодия из двух звуков возвещала: к вам гость, к вам гость! Я поспешил открыть. На пороге стояли Урбонасы. Они были одеты легко, так как было тепло, как летом, и от них веяло теплым ветром полей. Вид у них был бодрый, отдохнувший, лица загорелые. Они так и лучились хорошим настроением, которое бывает у людей, живущих в достатке, чувствующих себя истинными хозяевами жизни, уверенных в себе и в незыблемом порядке мироздания. В тот миг мне почудилось, что с Урбонасами в наш дом входят счастье и удача, меркнут будничные заботы, неприятности. Такими они и были на самом деле, первые добрые гости за все наши с Рутой годы совместного житья. И впоследствии, стоило мне вспомнить тот солнечный осенний день, как сердце наполнялось радостью.

— Сюда ли мы попали? — шутила Мария, поглядывая то на меня, то на тесноватый коридорчик квартиры в панельном доме, куда сквозь стеклянную дверь сочился приглушенный свет из комнаты.

— Сюда, сюда, — ответил я, справляясь с волнением. — Пожалуйста.

— Ну, здрасте. — Мария протянула свою широкую кисть так, что я был вынужден поцеловать ей руку.

— А где же хозяйка? — поинтересовался Урбонас. Он держал в руке большой букет цветов.

— Рута! — воскликнула Мария. — Руточка!

Рута выглянула из кухни — разрумянившаяся, с радостно сияющими глазами. Она не хотела, чтобы Урбонас целовал ей руку, но тот вручил розы и все-таки поцеловал. Рута прижала цветы к лицу, будто вдыхая аромат, но мне показалось, она просто хотела скрыть волнение.

— Какие чудные розы, — промолвила она. — Спасибо.

— Он хотел взять желтые, — шутила Мария. — А я и говорю: желтое — это ревность!

— А еще — цвет презренного металла, — заметил я.

— Разве писатели думают о презренном металле? — балагурила Мария. — Нет, алый цвет лучше всех. Это любовь, это дружба. А это тебе от меня, Руточка. — Она подала Руте белый, перевязанный ленточкой пакетик (духи? еще какая-нибудь дамская вещица?). — А это нашему писателю посылают дружественные итальянцы. — Она вручила мне набор цветных фломастеров (Мария недавно возвратилась из турпоездки по Италии).

— Ой, ну что вы так беспокоитесь о нас, — журила их Рута, не в силах успокоиться. — Спасибо, спасибо.

«Рута, бедняжка ты моя, — шептал я мысленно, глядя со стороны на ее трогательное сияющее личико. А возможно, это шептал мой двойник, только на сей раз не язвительно, а участливо, с жалостью. — Вот и к тебе пожаловали гости. И не какие-нибудь, а престижные! Об этом говорят их манеры, внимание. Что и говорить, манеры нынче не те, что были еще совсем недавно, когда поцеловать женщине руку приходило в голову разве какому-нибудь довоенному интеллигенту. Сегодня на такое способен и тот, кто выдвинулся в высшие круги аж из сельской глубинки. А как ты мечтала о гостях, все вспоминала детство, когда к родителям наезжали из Каунаса, временной столицы, привозили гостинцы или сами снаряжались в гости, и это было как праздник. Самые яркие воспоминания твоего детства».

Рута опамятовалась и пригласила в гостиную. Или ее испугало, что из кухни потянуло горелым. Дверь в коридор открылась, просунулась голова Андрюса, нашего младшего. Тогда ему шел десятый год, но в больших глазах горели такие пытливые, такие цепкие огоньки — впору взрослому, — что Мария сразу заинтересовалась.

— Привет! — кивнула она мальчугану.

— Наш младший, — пояснил я.

Андрюс что-то пробурчал и закрыл дверь.

— Ах, я ничего о нем не знала, даже подарочка не принесла, — сокрушалась Мария. — А старшему сколько?

— Пятнадцать, — ответил я.

— Наша-то уже студентка. Родилась, когда мы работали в районе. Жаль, постарше вашего, не годится в невесты. А то породнились бы, — продолжала шутить Мария и зачем-то вздохнула: — Ах, молодежь, молодежь!

И взглянула на дверь детской комнаты, будто оттуда еще выглядывала голова Андрюса. Наш сынок всегда присматривался к новым гостям своими цепкими, пронзительными глазками и составлял о них мнение. Я чувствовал, что Урбонасы ему не понравились. Возможно, это почувствовала и Мария, потому и вздохнула.

Рута хлопотала в кухне, где что-то подгорало, а я с гостями направился в свою комнату — в гостиной накрывали на стол. Комната оказалась наполнена теплым светом плывущего к западу солнца. Войдя, Мария патетически воскликнула:

— Так вот где рождаются книги!

Оглядела стены, книжные полки, стол, заваленный бумагами.

— Что новенького прочтем в ближайшее время?

— Не знаю, — пролепетал я. — Что получится...

— Творческие люди никогда не любят делиться своими тайнами, — таким же патетическим, неестественным тоном продолжала Мария; мне было неприятно слушать все это, и я терпеливо ждал, когда она прекратит. — Ну, не все, а только некоторые. Я знаю и таких, кто рассказывает сюжеты своих замыслов. За рюмочкой, понятное дело... А твой роман, — Мария говорила мне «ты», хотя я по отношению к ней не позволял себе такого, — я заставила прочесть и Даниелюса.

— Мне