Западный ветер - Раймондас Кашаускас
— Мы живем на Жверинасе, — пояснила Урбонене.
Но это и без того становилось ясно: мы проехали по узкому мосту, показались старые деревья, низкие домишки. Мы свернули в маленькую, узкую улицу, которая оказалась тупиком, через столбики ворот скользнули во двор. Женщины вышли и скрылись за дверью двухэтажного особняка, я же, ожидая, пока хозяин заведет машину в гараж и управится там, озирался по сторонам. Этот уголок Вильнюса — одно- или двухэтажные дома, с дворами и садиками, обнесенные заборами, с высокими соснами, чьи вершины сливались со скупо освещенным небом, показался хорошо знакомым. Возможно, оттого, что смахивал на Джюгай или какой-нибудь другой провинциальный городок. И еще какие-то воспоминания, далекие и смутные, теснились в душе. Жверинас он и есть Жверинас, уединенный, уютный уголок, излюбленная окраина вильнюсских интеллигентов. Как давно я здесь не был!
Урбонас запер гараж, учтиво пригласил в дом. Мы поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, хозяин толкнул незапертую дверь, и мы очутились в просторном коридоре — или то был холл? Он предложил мне снять пальто, потом взял под руку и отвел в комнату, где стояли письменный стол, старинный шкаф с застекленной дверцей, набитый книгами, заваленный всякими безделушками, привезенными из турпоездок. Пол был устлан кабаньими шкурами. На стене в рамке висела фотография молоденькой девушки, похожей на Урбонене. Может, это и была хозяйка в молодости? Или ее дочь? Вошел крупный, блестящий, как чернослив, пудель, обнюхал меня.
— Барба, — обратился хозяин к собаке, словно представляя ее мне. — Илоны-то нет, некому тебя вывести.
Урбонас извинился, вышел. Я снова взглянул на портрет девушки и догадался, что это и есть Илона, дочь Урбонасов. То ли старшеклассница, то ли студентка. Разумеется, она ушла к друзьям, чьи родители в этот вечер оставили пустую квартиру. В открытую дверь мне было видно, как женщины бегали из кухни в гостиную, накрывали на стол. Урбонене переоделась и подвязала передник. Она посмотрела на меня и улыбнулась — словно подбадривая или прося прощения за то, что меня оставили в одиночестве. Рута, тоже в переднике, трудилась как у себя дома. Я радостно недоумевал: до чего же неожиданно и удачно очутились мы у малознакомых, но таких приятных людей, чей дом пока что кажется мне таинственным, но скоро мы сядем за стол и проводим старый год да встретим новый. Все походило на сказку. Чувствовалось, что в этом доме царит добрый, даже какой-то знакомый дух.
Урбонас возвратился не только со своим четвероногим другом, но и с двумя гостями — мужчиной и женщиной, которые, очевидно, жили по соседству, так как явились с непокрытыми головами, небрежно застегнув пальто. Квартира наполнилась шумом, хотя говорила почти одна лишь новая гостья, невысокая коренастая особа. Она окинула взглядом накрытый стол, отбыла на кухню. Потом просунула голову в дверь соседней комнаты, поздоровалась со мной как со старым знакомым. И сама принялась хозяйничать. Заговорив, едва войдя в дом, она не умолкала весь вечер: и пока суетилась вокруг стола, и когда мы наконец уселись перед горами снеди. В гостиной, обставленной новомодной импортной мебелью, залитой светом хрустальной люстры, мы все основательно перезнакомились: Рута, как сообщила Урбонене, была ее подругой школьной и студенческой поры, я — известный писатель, говорливая дамочка — доцент какого-то института, ее муж, невысокий, под стать Урбонасу, был ответственным работником какого-то управления, не того, где Урбонас, а совсем другого.
Доцент трещала без умолку, рассказывая всевозможные случаи, анекдоты, сплетни. Последние мгновения старого года мелькали быстро: на экране цветного телевизора стрелки часов близились к двенадцати, хозяин звонко и виртуозно — не пролив ни капельки, — откупорил шампанское, наполнил бокалы. Мы встали, на миг связанные особенным, торжественным чувством, и, как только пробило двенадцать, принялись поздравлять друг друга. Первой я поцеловал свою Руту, а у нее глаза так и сияли счастьем, потом я чокнулся с хозяйкой. Урбонене крепко обняла меня, подставила щеку, пожелала успехов в творчестве. Низенькая женщина-доцент поцеловала меня жарко, прильнув всем телом. Расцеловался я и с мужчинами, хотя, как правило, стараюсь этого избегать.
Стол был обильный, как говорится, литовский: холодные мясные закуски, рыба, всевозможные салаты, винегреты, множество всяких деликатесов, которые изготовляются дома искусными хозяйками или добываются только в определенных магазинах. Не было недостатка в напитках, особенно изумляло разнообразие бутылок и этикеток.
Мы все уже были в том возрасте, когда вкусно поесть — одна из существенных радостей жизни. Вот и угощались, потчуемые приветливой хозяйкой. Разговаривать почти не приходилось — за всех усердствовала бойкая соседка.
Однако наибольшее изумление и восторг вызвал извлеченный прямо из духовки жареный, в уборе из зелени, поросенок. Над ним, закатав рукава сорочки, встал с огромным ножом сам хозяин.
— Этот изыск, надо полагать, дар признательных земледельцев товарищу Даниелюсу? — осведомилась речистая гостья и осторожно улыбнулась.
— Неужели на садовом участке взрастил? — подхватил ее муж.
— Разумеется, нет. Товарищ Даниелюс сделал что-нибудь полезное для земледельцев, и труженики сельского хозяйства не остались в долгу. Вот бы тебе что-нибудь такое преподнесли, а? — вздохнула женщина.
— Мое учреждение — бумажное, — отвечал муж. — Ничего у нас нет, мы ничего не распределяем. Бумажки рассылаем, бумажки и получаем.
— Хоть бы скрепок принес! — пошутила жена.
— Ладно, принесу, — пообещал муж.
— Лучше уж бумаги для нашего уважаемого Норвайшаса, — словно в отместку за ехидное упоминание о благодарных землепашцах, проговорила Урбонене. — Он ведь у нас писатель.
Разговорчивая гостья взглянула на меня, словно собиралась и мне сказать что-то ехидное, но удержалась.
Далеко за полночь, досыта наугощавшись и насидевшись, мы встали, чтобы размяться. Женщины в уютном уголке с мягкой мебелью накрывали низенький столик для кофе. Вырос высоченный «Шакотис»[3]. Время от времени звонил телефон: знакомые поздравляли Урбонасов с Новым годом. Хозяин с соседом принялись обсуждать какие-то свои управленческие дела. Потом, накинув пальто, вышли на балкон покурить. Урбонене заметила, что я остался один.
— Писатель! — обратилась она ко мне. — У меня к вам просьба!
— К вашим услугам, — поклонился я.
Настроение у меня было хоть куда, я был признателен Урбонене за этот вечер, за то доброжелательное отношение, которое она проявила
