Западный ветер - Раймондас Кашаускас

примыкал к стайкам покрупнее, кто разглядывал незнакомых, изучал — особенно женщины — костюмы, прически (тогда была мода на парики), кто смотрел сквозь широченные окна на скованный морозом, но оживленный, празднично искрящийся город, кто любовался свисающими с потолка хрустальными гроздьями светильников. Мы с Рутой не встретили ни одного знакомого. У нас вообще было не так уж много знакомых, а раздобыть билет в оперный на этот вечер — дело почти немыслимое. Мы слонялись в расфуфыренной, праздничной толпе совсем как чужие. Но и нам передалось приподнятое настроение, мы даже почувствовали себя полноправными гостями роскошного дворца. Ни я, ни Рута не подозревали, что наступающий год окажется не таким, как другие, и что особенно примечательным станет он для нас. Потом мне иногда приходило в голову, что новогодние пожелания имеют какой-то смысл, что мнение, будто под Новый год сбываются какие-то мечты — не пустая выдумка. И что за честную жизнь да долготерпение человеку воздается не только в сказках.

— Урбонасы, — прошептала Рута, схватив меня за руку, и поклонилась какой-то идущей навстречу паре, которую я как следует и не разглядел. И лишь когда мы описали круг по фойе, когда Рута снова сжала мою руку, я присмотрелся к ним повнимательней.

Они бросались в глаза не мне одному: невысокого росточка, разнаряженный (именно так и подумалось: разнаряженный) мужчина в модной — на высоких каблуках — обуви и крупная дама в длинном платье, которая крепко держала его под руку и словно вела за собой в этом плотном потоке. Она казалась сутуловатой — возможно, нарочно чуть горбилась, чтобы не выглядеть выше своего спутника. При виде такой пары только и скажешь: «Вот она как выглядит в наше время, мужская женственность и женская мужественность!» Муж нас не заметил, но жена взглянула пристально и даже подарила улыбку, точно знакомым. Улыбка красила ее крупное, грубоватое, но вполне привлекательное лицо. Мне даже почудилось — возможно, не тогда, а позднее, — что Урбонене взглянула не столько на Руту, сколько на меня своим пронзительным, но доброжелательным взглядом.

До тех пор я не был знаком ни с Урбонене, ни с Урбонасом, разве что с виду, как и многие. Урбонас — деятель республиканского масштаба, член комитета, начальник ведомства, где работала Рута, его жена Урбонене — известный профсоюзный босс, таких людей знают чуть ли не все кругом. Вильнюсскому интеллигенту нетрудно узнавать на улице любое начальство: годами встречаешь их в одних и тех же местах, на улицах, отправишься отдыхать на взморье — и там они же. Вот примелькавшийся тебе человек, совсем недавно он выглядел молодым, а глядишь, и поседел, и погрузнел, а рядом с ним идут не дети, а уже внуки, а вот уже и не встречаешь его нигде. Иногда замечаешь некролог в газете (если он того заслуживал), иногда соболезнование «родным и близким» от сотрудников, иногда слышишь: нету бедняги.

Перед самым началом, когда музыканты настраивали инструменты, а публика вплывала в зал, Рута опять указала мне:

— Вон они: в третьем ряду...

Впереди среди дамских причесок и париков, среди мужских шевелюр и лысин выделялась крупная голова Урбонене.

В тот вечер в театре все происходило стремительно: только успеешь выйти из зала, только доберешься до чашечки кофе или бокала шампанского, как уже звонок, вернее, гонг, зовет обратно. Быстрее обычного раскручивались на сцене история Виолетты, Альфреда и его отца. Перед последним действием, как обычно, под аплодисменты вышел оркестр, но Виолетта, единственная из выступавших в тот вечер литовская оперная звезда, тоже умирала быстрее обычного. Артисты спешили, а публика, собравшаяся не только ради пения, но и в угоду моде, была снисходительной.

Мы сошли вниз, в гардероб, и снова встретились с Урбонасами. (Судьба, как впоследствии твердила Рута.) Я встал в очередь, Рута рассматривала наряды, украшения, а они уже протискивались бочком, оба в импортных дубленках. Урбонене нас увидела, улыбнулась, как и раньше — сперва мне, потом Руте, — и произнесла:

— С Новым годом!

И в тот миг мне действительно почудилось, что она больше смотрит не на Руту, а на меня. Уж не встречались ли мы с ней где-нибудь раньше, и я просто забыл? Давка была невообразимая (тоже судьба! — подумал я), и они задержались возле нас.

— Где встречаете? — спросила Урбонене.

— Дома, — благоговейно ответила Рута.

— И мы, — словно одобряя, кивнула Урбонене. — Дома лучше всего. — И, чуть помедлив, спросила: — А давайте встретим у нас дома?

Предложение нам с Рутой показалось просто знаком вежливости, который надлежало достойным образом оценить и так же радушно отклонить. Но мы были настолько ошеломлены, что не находили слов для ответа. Урбонене переводила взгляд с жены на меня (Урбонас тем временем отвечал на пожелания знакомых, поздравления) и, словно видя нас насквозь, выжидала. Мне подали пальто.

— У вас будут гости? — спросила Урбонене.

— Нет, — ответила Рута.

— Так в чем же дело? Не все ли равно, у кого дома встречать?

— Но как-то... — Рута была в полной растерянности, беспомощно смотрела на меня, на чужих людей.

— Значит, договорились, — уверенно произнесла Урбонене. — Ждем вас у выхода, здесь такая давка.

Я подал Руте пальто, и она оделась, сняла туфли на высоких каблуках и надела теплые сапожки. Потом взглянула на меня. Она была взволнована, в глазах отражалась смесь радости и тревоги. Ей все еще не верилось, что Урбонене говорила на полном серьезе, моя жена поглядела в сторону двери, где в самом деле, окруженные знакомыми, Урбонасы ждали нас. Но и я усомнился, действительно ли нас они ждали, мало ли что? Вдруг мы ослышались, не так поняли... Я понятия не имел, что делать, а особенно жалко было мою смущенную, взволнованную Руту.

Сквозь быстро редеющую толпу мы направились к выходу. Урбонене встретила нас с улыбкой, тронула меня за руку, представила мужу. И представила как писателя (летом вышел мой роман «Под небом Юодсоде», обо мне писали в газетах), взяла под руку мою жену, и людской поток вынес нас на улицу. Мы были разгорячены, поэтому не сразу, а лишь через несколько шагов мороз яростно защипал щеки. Под ногами хрустел снег, в воздухе звучали возгласы, смех, кто-то весело выводил:

Там Прованс под сень ветвей

Ждет возлюбленных детей...

На стоянке уже ворчали заведенные моторы. Урбонас открыл дверцу белой «Волги». Урбонене усадила меня рядом с мужем, сама устроилась позади него,