Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Она успевает закончить работу, относит к начальнику планового отдела, и тот доволен ею. Рута оживлена, вся так и лучится хорошим настроением, способна и заразить им кого угодно. Настенные часы в коридоре показывают без пяти пять.
Она мелко семенит по длинному коридору, выстланному бобриком, бережно держа хрупкие стебли гвоздик. Бросает взгляд на курильщиков у окна, кому-то улыбается, спускается в просторный холл с выложенными доломитом стенами. Сквозь стеклянную дверь видна знакомая мышастая машина. Белеет широкое лицо Марии. Рутино обычное место — на заднем сиденье, за водителем. Автомобиль выезжает на большую улицу.
— И долго еще собираются держать товарища Урбонаса в больнице? — спрашивает Рута, совладав с волнением.
— Как знать, — отвечает Мария. — Анализы получше, но есть подозрения. Так считает и завотделением, и главврач. И профессор Лаукайтис тоже. Они не спешат, а у Даниелюса новая хворь: как там, в комитете. Сказка про белого бычка.
— Главное — это здоровье, — произносит Рута, вспоминая расхожие слова.
— Скажи об этом Урбонасу, — качает головой Мария. — Комитет — вся его жизнь. Ради него он откажется от отпуска, от выходных, погубит здоровье. Привык работать, как заведенные часы, вот и все. А что какая-то шестеренка стерлась, до этого ему и дела нет.
— В комитете все в порядке, — заверяет ее Рута, но тут же начинает сомневаться, хорошо ли она сказала: какой может быть порядок, если нет самого главного? — Пока товарищ Даниелюс подлечится, ничего не стрясется. Все чувствуют его присутствие, все делается, как при нем... У нас люди хорошие.
— Хорошие. — Мария вздыхает, криво улыбается. — Иногда тебе и в голову не придет, на что способен так называемый хороший человек.
Рута, хоть и давно дружит с Урбонасом, о делах комитета знает лишь на своем уровне, как и все служащие. А ведь есть и другое отношение: сверху. И оттуда многое выглядит иначе. Ушей простых служащих достигают разве обрывки слухов. Рута сама слышала, будто один из заместителей — а их двое, — вроде бы подкапывается под Урбонаса, будто через голову начальника разговаривает с вышестоящим начальством и тем самым осложняет положение. Но это ведь только слухи. А покамест Даниелюс Урбонас болеет. Вполне возможно, размышляет Рута, что он, точно раненый боец, на миг покидает поле боя, чтобы залечить раны, и вскоре вернется. Она ни за что не поверит, что Даниелюс Урбонас, который всегда побеждает, может однажды потерпеть поражение.
Что Рута! Для всякого посещение в больнице товарища Урбонаса — подобно празднику. Светлое, просторное помещение, сверкающий чистотой пол, картины на стенах, вежливые посетители, еще более вежливый, прямо-таки дрессированный персонал. Больные не задыхаются в переполненных палатах, никто не валяется на раскладушках в коридоре, как это можно увидеть в обычных больницах. Тут лежат по двое и даже иногда по одиночке. Ослепительно чистое белье, телефоны, принесенные из дома телевизоры. Тут никому не грозит халатность персонала, грубость, неряшливость. Уют, заботливое отношение. Чтобы быть достойным такого отношения, надо быть Даниелюсом Урбонасом, быть может, даже родиться им. А кому-то со стороны может показаться, что лежать здесь и болеть — одно удовольствие. Как будто никто здесь не страдает, не испытывает боли, не умирает, а лишь улыбается окружающим да вполголоса твердит всякие любезные слова.
Даниелюс Урбонас сидит на металлической койке, поверх казенной пижамы у него надет собственный теплый халат. Короткие ноги не достигают пола. Похоже, он в отличном настроении, беседует с незнакомыми Руте посетителями — женщиной и мужчиной. В палате много цветов, можно подумать, что находишься в цветочном магазине, оранжерее или на юбилейном чествовании Даниелюса Урбонаса: тут и розы разных оттенков, гвоздики, амариллисы, гиацинты, даже пучочек лесных фиалок в маленькой вазочке у кровати. Палата залита солнцем, от цветов рябит в глазах. Больной бодро спрыгивает с койки, пожимает Руте руку, принимает гвоздики и передает Марии. Она ставит их в глубокую керамическую вазу, принесенную из дома. Может, надо было поискать какие-нибудь другие цветы — подороже, подефицитнее? Даниелюс их не оценит, но от Марии не ускользнет ни единая мелочь. Урбонасам надо приносить редкие цветы, дорогие подарки. До Руты дошло, что однажды сотрудники Марии преподнесли той на день рождения какую-то вещь, которая ей не понравилась, о чем Урбонене и сказала вполголоса: а погаже ничего не нашли?
Входят другие посетители, а эти — мужчина и женщина — жизнерадостно и дружелюбно прощаются. Мария снова ставит цветочки в вазу, Даниелюс уже беседует с вновь прибывшими о том да о сем, трудно даже установить, вокруг чего вертятся разговоры учтивых, знающих себе цену людей. Ни один не заикается о здоровье навещаемого, не касается рабочих дел и вообще ничего существенного. А если бы такой разговор затеялся, то сразу же и оборвался бы: вот новые посетители, новые приветствия, опять цветы, приличные разговоры, шутки. Рута посидела столько, сколько положено, пора откланяться. Она вопросительно смотрит на Марию, и та словно отпускает ее. Осторожно, не замеченная Урбонасом, Рута выходит из палаты, спускается в гардероб. Затворяет за собой двери с темными стеклами, идет по двору — маленькая, сутулая, в раздуваемом ветром пальто. Слава богу, долг исполнен.
А сколько друзей, сколько знакомых у этих Урбонасов! Собрать всех вместе, выйдет целая толпа, способная заполнить конференц-зал управления. А цветов-то, цветов сколько, с ума сойти.
А не кажется ли ей — спрашивает себя Витаутас — с ее прекрасным настроением, будто вышла она не из больницы, а из театра, где прошла премьера, имевшая колоссальный успех, где публика бешено аплодировала, артисты без устали кланялись, а сцену забрасывали цветами? Где главную роль исполнял любимец публики — этот невысокого роста темнолицый человек, восседающий на металлической койке?
ТОГДА, в канун Нового года, мы с Рутой ничего особенного не ожидали, ни на что не рассчитывали. Все должно было происходить как обычно: вдвоем поужинаем, посмотрим телевизор. Дети уже не маленькие, уйдут к друзьям. В полночь поздравим соседей по площадке или они нас.
Но совершенно неожиданно Рута, она была членом месткома, достала билеты на традиционную «Травиату», которая шла в новом здании театра. И вот, отворив тяжелую дверь, мы влились в поток нарядной публики, который бурлил на первом этаже, у раздевалки, мерно струился по фойе, вливался в буфет. Кто высматривал знакомых, здоровался,
