Западный ветер - Раймондас Кашаускас

какой ужас — эта мечта, такая на первый взгляд возвышенная, осуществилась. Мой друг увидел кровь в своей слюне, помчался в диспансер проверяться, и выяснилось, что он действительно болен. И когда это случилось, меня обуял дикий страх — я боялся тоже заболеть. Слава богу, этого не произошло, а вскоре мы расстались. Я перешел в вечернюю школу.

— А он? — спросила Рута, и в ее голосе прозвучала жалость к детскому другу.

— Он, кажется, уехал лечиться, и мы больше не встретились.

— Может, и вылечился, — сочувственно проговорила она.

— Всякое могло случиться — тогда еще не было антибиотиков. Меня иногда гложет совесть, иногда мне кажется, что я вроде бы и виноват перед ним. Стоит где-нибудь в Жемайтии заглянуть на кладбище, как боюсь набрести на могилу, где написано: Томас Юодейкис. Так его звали.

Тут молодой лысеющий мужчина внезапно, точно осекшись, умолк.

И позднее, как только у меня в памяти всплывали эти двое молодых, связанных на всю жизнь людей, которые, озаренные закатным солнцем, сидели на холме, я всегда вспоминал этот момент, как я умолк, словно осекся. Видимо, оттого, что почувствовал действительно угрызения совести: никогда не поинтересовался, как сложилась жизнь у Томаса Юодейкиса, не искал, не навещал, и если он правда умер, то его могила была бы мне самым большим укором. Но возможно, и оттого, что я почувствовал, как рассказываю не подлинный случай, а чью-то написанную новеллу, вернее — целых три: в детской любви и о сосланной девушке, о двух закадычных друзьях, затаивших ненависть в сердце, о юноше, мечтавшем совершить что-то великое и умершем от туберкулеза. Я даже ударился в патетику: это я понял, заметив, с каким благоговением слушала меня Рута. И у меня мелькнуло в голове, что она весьма походит на своего папашу, порядочного и простодушного провинциального учителя, и что смотрит она на меня не только своими, но и его глазами. Я устыдился. Бросил взгляд на далекий горизонт — всюду холмы, холмы, прямо в небо устремлена как бы возникающая из леса башня джюгайского костела. Она казалась голубоватой и оттого таинственной, точно дворец какого-то сказочного города, точно шишак исполинских доспехов легендарного великана. Она высилась сурово, точно хранила не только память о минувших веках, но и тайны моей недолгой жизни.

III

ОН ДУМАЕТ: тяжелые тучи, должно быть, оставили и Вильнюс, а волна света от холмов, столпившихся вдоль реки, прокатилась по городу, омытому весенними ливнями, выметенному ветром. С ясного неба солнце заглядывает в небольшой кабинетик, где за сдвинутыми столами одна против другой сидят две женщины. У стены — канцелярский шкаф, возле двери — металлическая вешалка-стояк. Становится не только слепяще-светло, но и тепло. Женщины только что пообедали в кафе, в подвальчике, выпили жидкого кофе, поболтали с сотрудниками. После обеда очень уж неохота перекладывать бумажки, манипулировать клавишами калькулятора. Они уже дожидаются конца работы, обсуждают, что можно еще достать в магазине. Слава богу, в управленческое кафе, куда посторонних не пускают, кое-что завозят, и можно уходить с работы не с пустой сумкой.

Рута Норвайшене скользит взглядом по бумаге, на которой проставлена резолюция начальника планового отдела. Она изучила документ еще до обеда, надо подготовить предложения, обсчитать. Этим она и займется сегодня, хотя работа и не срочная. Но Руту смущает солнце — сегодня оно впервые в эту весну обратило к их кабинету свой румяный, свой жаркий лик. Что делать дальше, когда с документом будет покончено? Можно полистать взятый на время журнал мод, можно поглядеться в зеркало и так дотянуть до шести. Затем переполненный троллейбус с натужным стоном повезет ее из центра в новые кварталы, а ей представится, будто она едет домой из какого-то другого города. Все меньше людей будет в троллейбусе, и вот уже она видит в окно свою девятиэтажку, сосны пригорода. Сойдет на остановке, заглянет в магазин, заполненный народом: может, привезли мясо? Завоз к концу рабочего дня, а днем в витрине разложены коровьи копыта, вымя, скобленые кости. Как хорошо, что сам начальник управления Урбонас добился, чтобы служащие могли покупать продукты в кафе. Рутин холодильник почти никогда не бывает пустым. С трудом ползет наверх лифт с исцарапанными стенами, сплошь испещренными литовскими и русскими словечками, вечно с каким-то гнусным запахом, который здесь оставляют и жильцы, и гости. Неприятно входить и в квартиру: ни Витаутаса, ни ребят. Была бы хоть собака — встречала бы. Но кто за ней присмотрит, кто будет выгуливать? И потом, на собак в городе налог.

Сотрудница, пожилая женщина, тяжело вздыхает. Какая забота гложет эту скромную труженицу? Никогда она о себе не рассказывает, но Рута знает, что живется ей нелегко: муж пьяница, одна растила, поднимала детей. Что отравляет ей жизнь? Неудачи у детей? Или вздыхает по привычке? Сколько лет они сидят здесь вместе? С тех пор, как после окончания университета Руту распределили в этот отдел. Главным был еще не Урбонас, а другой, которого никто не помнит. Сколько начальников сменилось у них на глазах? Трое? Нет, четверо. Урбонас пятый. Он тут больше десяти лет. Поговаривают — об этом шепчутся и в комитете, и в городе, — будто его кресло пошатнулось. Но участь такого начальства решается так высоко, куда смертным подчиненным и в мыслях не добраться. В то давнее время, когда Руту распределили, отдел назывался иначе, каким-то длинным запутанным словом, которое и выговорить непросто. Сидели они не вдвоем, а вшестером. Но Урбонас сделал капитальный ремонт, приторочил новый современный флигелек, переоборудовал кабинеты, и им обеим досталась небольшая, но отдельная комната на двоих.

Так и бегут годы. Сослуживица всегда опрятно одета и словно не стареет (в действительности же она красит волосы, вставила искусственные зубы), никогда не ропщет на судьбу. Иногда Рута смотрит на эту женщину, и ей думается: жизнь человеческая устроена правильно, так, как и должно быть. Не у всякого, это верно, — лишь у того, кто честно и порядочно живет. А люди, подобные муженьку, о котором сотрудница и словом не обмолвится, вполне закономерно гибнут в мутных водоворотах судьбы. Но отчего она так вздыхает? Что-то случилось? Может, попросили на пенсию?

На столе сияет красненький телефон заграничного производства. Модерновый, как и все в ведомстве Урбонаса после переделки. Рута не прочь позвонить Марии Урбонене, но стесняется сослуживицы. Хотя все управление и знает, что она с женой начальника на короткой ноге, выставляться Руте не хочется. К тому же вовсе необязательно, чтобы все