Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Она скоро уснула: устала с дороги, а то и от супружеских утех. Я же не мог сомкнуть глаз. Рассматривал комнату, прислушивался к знакомым звукам, упивался запахом чистого, долго пролежавшего в сундуке белья. Вполглаза задел молоденькую, окутанную девическими тайнами жену. Вновь — как и во дворе — я глядел на нее со стороны, и она показалась мне незнакомой. «Как она сюда попала? — спрашивал он у меня. — В этот дом, который ей и не снился, да и ты сам никогда не думал, что она, о существовании которой я долго даже не подозревал, может появиться. Что же ты будешь с ней делать, какое счастье дашь ей? А не кажется ли тебе, что все это непохоже на правду, а только сон?»
И я, будто желая осознать, что же вдруг так переменилось в моей жизни, принялся все распутывать по порядку, от самой первой встречи. А ведь встретились мы, как описывают в книгах. На одной станции в поезд, которым я ехал в Вильнюс, села молоденькая белокурая девушка, возможно, студентка. Я видел, что на перроне остались двое пожилых людей, типичные провинциальные интеллигенты, скорее всего супружеская чета, то есть ее родители. Я заговорил с попутчицей, и мы быстро познакомились. Она все рассказала о себе, хотя и без того ее жизнь представлялась мне ясной. Когда мы прибыли в Вильнюс, я помог ей вынести чемодан, неожиданно для себя самого вызвался проводить до общежития. Она согласилась. Так все и началось. Она была студентка университета, экономист. Специальность выбрала не по призванию, а из деловых соображений: поступила, как и все, туда, где легче. Последний курс. Все незаметно складывалось таким образом, что вскоре я отправился с ней в гости к ее родителям. Они, как мне показалось с первого взгляда, и впрямь были провинциальными интеллигентами — учителя. Старомодные, приятные люди, особенно отец, который отнесся ко мне необычайно уважительно, что меня удивило. Вскорости это уважение стало меня тяготить. Было такое чувство, точно я обманывал этого простодушного и очень уж доверчивого человека. Меня беспокоило сомнение, мне казалось, что он принимает меня за кого-то другого, вовсе не за того, кем я был на самом деле. Даже закралось подозрение, что я — уже не первый раз в своей жизни — угодил в западню доброты, пусть на сей раз бессильной, простецкой.
И мои подозрения подтвердились.
Оказывается, моя фамилия была ему известна. Как-то, чуть ли не перед самой свадьбой, почти год спустя после встречи в поезде, Рута сказала:
— Папа говорит, читал в подшивке «Шагов» твои статьи. Я ему объяснила, что ты не пишешь никаких статей, а служишь в министерстве. А он упорствует, что ты — тот самый Норвайшас, чьи статьи он читал, и все тут.
— Иногда я подписываю своей фамилией всякие мелочи, которые издает министерство. Шеф издательского бюро настаивает, хотя сам я против.
— Но статьи в «Шагах» правда твои?
— Да, — сознался я. — Мои.
— Вот видишь! — укоризненно произнесла она и тем не менее обрадовалась. Даже глаза зажглись уважением, в точности как у ее папаши, когда тот беседовал со мной. — Папа всегда много читал, хотя он и учитель математики. Ты не был у нас на чердаке, не видал, сколько там всяких книг, журналов, газет. Пишущих людей папа просто боготворит.
— В моих статьях многое сильно приукрашено, даже вымышлено, — сокрушенно вздохнул я.
— И папа так говорит, — согласилась Рута. — Он говорит, что сейчас кто пишет, тот больше или меньше, а врет, потому что так требуют. Но видно, что он способный, этот Норвайшас. Знаешь, папа и сам когда-то пробовал писать, ученики ставили его пьески. А сейчас ты пишешь?
— Нет, — довольно резко ответил я.
Она удивленно взглянула на меня. Больше никогда об этом не спрашивала — видимо, чуяла, что эти разговоры могут вызвать у меня неприятные воспоминания. Но я бы не сказал, что она забыла об этом, что ей, как всякой женщине, не хотелось проникнуть в тайну, связанную с близким человеком.
И вот мой взгляд блуждает по оклеенным газетами стенам моей комнаты на чистой половине избы, задерживается на окнах с ситцевыми занавесками, за которыми царит ослепительный день конца лета, устремляется к потолку. Потолок светло-желтый и словно залит золотистыми лучами не то восхода, не то заката. Вспоминается одно солнечное летнее утро, люди, которые пилили во дворе белейшие, с чистым запахом свежей древесины, доски, настилали полы, потолки. Прежде никто не жил на этой половине, тут на глинобитный пол ссыпали зерно, складывали снопики льна, хранили всякую утварь. Но в то лето родилась на свет сестра. К крестинам готовились на святого Варфоломея, когда в Юодсоде на храмовый праздник съедется уйма народа. Еще ни разу у нас не собиралось столько родни. В тот вечер на востоке гремела канонада, и отец сказал, что обязательно надо собраться, как знать, вдруг да в последний раз. В то летнее утро, когда вжикали пилы, постукивали топоры, молотки, я стоял в углу избы и смотрел, как настилают белые доски на балки: сначала между ними еще просвечивал чердак, кружились пылинки, прыгали солнечные зайчики, в прорехе крыши виднелось небо, потом все постепенно пряталось. Сердце мое прыгало от радости, что в нашем доме начнется новая, совсем другая жизнь. Даже война, которая надвигалась, грохоча, где-то под Шяуляй, не казалась такой уж страшной. С тех пор всегда, стоило мне лишь уловить запах свежей древесины, сразу приходило на память то далекое летнее утро, сердце наполнялось радостью, точно обретя новую силу.
Но ты больше не живешь тут и никогда не будешь, — нашептывал знакомым голосом ОН, мое второе я. Месяцами не кажешь носа, да и родные редко заглядывают сюда. Пустая стоит ветхая деревянная кровать, никому не нужен ни столик у окна, ни деревянная полочка, на которой не стоят больше твои книги. Зимой здесь никогда не топят, здесь бегают и скребутся мыши, в студеной пустоте незримо витают и гаснут несбывшиеся
