Западный ветер - Раймондас Кашаускас

роман — я не только держал в руках, но мне еще предстояло упиться им со страниц газет. А его стихотворный сборник, труд всей жизни, по-прежнему пылился на столе у редактора. Наверное, он и сам не чаял его увидеть. Я тихо поднялся и, делая вид, что не узнал его, ушел. Возможно, и он меня не видел. Тяжело было бы ему видеть меня в этот миг, тем более что и площадь зеленела и цвела, и теплый ветерок тянул, и в ярких весенних лучах особенно красивыми казались женщины. Что если, оправдывался я перед собой, он рисовал себе какие-нибудь картины добра и красоты, а я нарушил бы их? Я вышел на улицу, стал удаляться от этой площади, от обреченного человека. Мой двойник вдалбливал мне в голову, что я бегу от несчастного, словно боюсь, как бы его беда не пристала ко мне, но я старался не слушать настырного его голоса, сверлящего мой слух».

Охваченный неприятными воспоминаниями, Витаутас поднял глаза к лесным далям, словно в надежде высмотреть островерхую башню джюгайского костела. Нет, не видать, однако струящийся оттуда ветер, а то и набегающий свет сейчас примчат образ, в который он вникнет глубоко, прочно.

Он увидит, как в солнечный, но заволакивающийся дымкой день уходящего лета по юодсодскому шоссе поднимаются на холм двое: молодой, но не слишком — под тридцать — мужчина с невыразительным лицом и рано полысевший, с большой спортивной сумкой в руке и намного моложе его энергичная, подвижная и хрупкая, точно девочка, с небольшим личиком, коротко остриженными, светлыми, почти соломенными волосами женщина. Она выглядит усталой, не то что он, размашисто шагающий. Он ведет ее за руку.

— Не могу больше, Витаутас, — умоляет она, надувая разрумянившиеся щеки. — Давай передохнем.

— Еще немного пройдем-ка, — произносит он и крепче сжимает ее руку. — Вот взойдем наверх и отдохнем.

Это были мы с Рутой. Я чуть не силой волок ее на холм, вершина которого была свободна от тумана: хотелось поскорее показать свою родину. Мы остановились на шоссе, жмурясь от солнца, которое уже поднялось над лесом. Рута вцепилась в меня так крепко, что я почувствовал всю массу ее такого хрупкого на вид тела. Она глубоко вздохнула, вытряхнула из туфли камешек, прильнув ко мне, внимательно и, как мне казалось, благоговейно разглядывала местность. Внизу стлался туман, но выглядывающие из молочной дымки холмы, деревья усадеб, крыши уже открывались солнцу. На опушке, далеко и высоко, заблестели окна какой-то избы. Дымка, окутавшая половину земли, делала домик таинственным, неузнаваемым даже для меня. Я стал гадать, как живут-поживают соседи, растолковывал Руте, а она слушала, запоминала. Жизнь та да жизнь эта лепились друг к дружке, связанные вместе незримыми путями, ходами.

— Как красиво, — вымолвила Рута, отдышавшись и оглядев холмистую и оттого видимую лишь поблизости местность. — И как мрачно!

— Это Жемайтия, — заметил я. — На первый взгляд она всегда кажется таинственной, неприветливой. А привыкнешь, и будет еще прекрасней.

Я поцеловал ее в тонкие, прохладные губы, взял сумку, в которой уместилось все наше добро, подарки родным. Мы вышли на дорожку, что, змеясь, убегала к лесу, к нашей усадьбе, дому Норвайшасов. По обе стороны тянулись хилые поля уже побелевшей ржи. Тогда еще в землю Юодсоде не заливали аммиачную воду, и люди не шутили, что бог-де помогает коммунистам. Сначала показалась наша ель: словно вынырнула из тумана, выступила из леса, из усадьбы и вышла навстречу. Она была очень стара, возможно, выросла еще в лесу, когда он с трех сторон окружал наш дом, но сейчас стояла в полном одиночестве, высокая и раскидистая, с ободранным, истекающим живицей стволом, стояла на меже, которой никогда не касался плуг. Через ворота, которых в сущности уже не было — торчали одни истлевшие столбики, — мы прошли во двор. В одном конце стояла небольшая изба о двух половинах, в другом — мазаная куть с деревянным сараем под одной крышей, посередине — маленький, на подстенке из крупных камней амбарчик. Выскочила собака, стала ласкаться не только ко мне, но и к молодой моей женушке, сразу признав в ней своего человека. Правда, на Руту и чужие собаки не кидались. Отворилась дверь, из сеней вышла мать. Какое-то мгновение она смотрела на нас, затем, словно наконец узнав, вскрикнула. Обняла, расцеловала невестку, отерла слезинку, зачем-то принялась бранить ластившуюся собаку. С опушки, где в тумане смутно вырисовывались очертания привязанных коров, пришел отец. Поцеловал Руте руку, отчего та покраснела, а со мной поздороваться словно забыл. В окне мелькнуло лицо сестренки Генуте, и сама она робко, точно в чем-то провинилась, вышла во двор. Эта вдруг вымахавшая девица, помнится, любила поваляться в кровати. Сейчас, закончив семь классов, она собиралась покинуть отчий дом, Юодсоде. Мне почудилось, что в отличие от родителей она взглянула на невестку с подозрением. Она так ждала моего приезда, и, быть может, ей казалось, что Рута отняла у нее брата.

Сам же я эту картину прибытия невестки наблюдал точно со стороны, я и стоял поодаль. Нет, это не я сам — другой человек, мой двойник. Он, нашептывающий моим же голосом. Не тогда, а позже мне пришло в голову, что в тот момент он был в маске пожившего и ударившегося в цинизм мужчины лет тридцати. И слова его звучали вот как: «Привел, стало быть, Витаутас Норвайшас, невестку в дом... Расписались в городе, не венчались, не то что другие, мать из-за этого станет ворчать, а ему и горя мало... Прибыли на поезде от ее родителей, на автобусе дотряслись до Юодсоде, вот показывает ее родным, а родных — ей. Нет, он ей не сознался и не думает сознаваться, что здесь же, в Джюгай, была у него замужняя женщина, Аудроне Навалинскене, и он даже был свидетелем, а поговаривали, что и виновником, смерти ее мужа. Эта вот — на шесть годочков моложе, весьма наивная, ишь взволнована встречей с родней — тут тебе и свекровь со свекром, и сестренка мужнина. А сидит он в городе, на жалкой работенке с мизерным окладом, хотя всех уверяет, что работает в министерстве...»

Я тряхнул головой, чтобы избавиться от ехидных слов насмешника. Обвел взглядом аккуратную, добротно стоящую усадьбу и вдруг почувствовал себя маленьким, как в детстве, когда такие вот утренние часы с пробивающимися сквозь туман и лесную чащу солнечными лучами наполняли душу радостью. Теплая волна давно утраченных надежд словно захлестнула меня, и я ощутил покой.

Мы раздали подарки, позавтракали, сели разговаривать.