Западный ветер - Раймондас Кашаускас
В доме было тихо. Отец работал в поле, где стрекотала косилка, мать, очевидно, полола грядки, сестра Генуте повезла документы в медучилище. В этой дремотной тишине, которая постепенно обволакивала дом, вдруг послышался тягучий звук, различимый разве в полном безмолвии. Так бесшумно, мельчайшими капельками, сеется дождь, так молча плачет взрослый человек, так напряженно-тихо после ухода гостей, как и было в тот раз, после сестриных крестин, когда со всех сторон еще как будто звучали людские голоса, а на самом деле все замерло. Уж не с того ли дня в доме сделалось так тихо, когда разъехались родственники, прикатившие на пышные крестины из разных приходов? Правда, многие из них еще были живы, — всего несколько вывезены, умерли, — но все вместе больше не собирались ни разу. А желтый потолок потихоньку темнеет, все же его золотят не рассветные лучи, а закат, который в конце лета всегда вливается в окна.
Под вечер молодожены вышли прогуляться. Он отвел свою молодую жену на самую высокую в здешних местах горку. Они, как сейчас вижу, сели на выжженную солнцем траву. Молодой супруг долго молчал, словно припоминая, о чем в свое время думал, какие строил планы на этом самом месте, предоставив жене самой глядеть по сторонам, изумляться. Мглистые от зноя леса, которые словно ждали, когда смогут принять нависшее над ними солнце, со всех сторон устремлялись к небу, закрывали горизонт. Встречая эту преграду, взгляд поневоле опускался вниз, под ноги. Не только спелые хлеба, но и луга, и вся земля так и белела от зноя, казалось, вот-вот сама собой загорится, ни тебе спички не надо, ни оброненного стеклышка. И в самом деле, вдали, за лесом, поднимался в небо сизый дым, как в военное время. И лишь старые усадьбы, укрывшиеся среди мощных деревьев, да еще темный ельник хранили прохладу и какую-то жизнь.
— Это и есть та самая твоя гора, про которую ты рассказывал? — спросила она, глядя на волнообразные холмы, на людей, работающих в поле.
— Вот именно, — ответил он.
— Так и вижу, как ты здесь сидишь, мечтаешь, — проговорила она.
— Было, было, — горько улыбнулся он.
— О чем же ты мечтал?
— О многом... Но больше всего представлял, что там, за холмами, за лесами, совсем иная жизнь, не такая, как у нас в Юодсоде, там справедливый человек не только справедлив, но и силен. Он может постоять не только сам за себя, но и за другого, кто послабей, может защитить от сильных. Одним словом, вроде как в сказке, стыдно вспомнить... Когда из Юодсоде вывезли одну девушку, дочь нашей учительницы, я воображал, как я останавливаю подводы, на которых людей везли в Джюгай, на станцию, как разгоняю охрану, освобождаю девушку и всех остальных.
— Она тебе нравилась?
— Да, это моя первая, детская любовь, — отвечал молодой, но лысеющий мужчина. — Она точно такая, как и взрослая, но совсем невинна и оттого так прекрасна, что сохраняется на всю жизнь. Я хотел стать сильным, хотел отомстить одному другу детства.
— Отомстить? — Она вытаращила глаза и сухой былинкой пощекотала ему щеку. — Разве ты мстительный?
— Нет, я не мстительный, — отвечал он. — Даже если бы захотел, и то не стал бы мстить, ведь для этого нужна сила... А сделать человеку просто гадость — противно, больше ничего. Это уже не месть, не чувство и не страсть, а просто гадость, хамство, какое в наше время встречается на каждом шагу. Подлость и хамство стали орудием ничтожеств. А я говорю о чувстве, которое в детстве так чисто, так сильно — точно в сказках. За лесом есть усадьба, где живет наш ближайший сосед, некто Пиктужис. Что-то он не ладит с моим папкой, уже давно. То ли у этого самого Пиктужиса было земли побольше, то ли скота или вообще добра, то ли еще почему. И хозяйство у Пиктужиса было получше нашего, покрепче, что ли, хотя и мой отец любил порядок. Просто, по-моему, какой-то разный дух был в этих домах. Он, этот дух, и сделал врагами меня и самого близкого друга детства, как только мы стали ходить в школу. Я хорошо учился, и мой отец всем расхваливал меня, а старик Пиктужис только посмеивался... И вот лучший друг детства стал моим мучителем, и наши семьи рассорились. Даже и сейчас: увижу его, и кровь кинется в голову. Понимаешь, в детстве у человека такие сильные чувства, такие яркие переживания, они так глубоко проникают в память, прямо в кровь... А еще я мечтал... заболеть чахоткой.
— Чахоткой? — От страха ее глаза расширились. — Как можно мечтать о таких вещах?
— А я, представь себе, мечтал! Нет, не один я — мы вдвоем мечтали, с приятелем, мы с ним в Джюгай, когда я сначала учился в обычной, не вечерней, школе, за одной партой сидели. Это был настоящий духовный друг, и мы с ним делились самыми сокровенными тайнами. В те времена молодежь мечтала о подвигах, жертвенных поступках и всяком таком. Мы внушили себе, что нам во что бы то ни стало надо совершить какой-нибудь подвиг, вроде тех, что совершали наши великие люди. Мы обратили внимание, что многие из них болели чахоткой и рано умирали. И даже при своей тяжкой болезни они служили человечеству. Вот бы и нам заболеть, думали мы, тогда бы и мы совершили что-нибудь великое. Мы потихоньку похаркивали и все вглядывались — с кровью или нет... И представь себе,
