Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Сейчас, чтобы развеять неловкое молчание за столом, разговор чаще всего начинает он сам. Правда, не бог весть что он может им сообщить, поскольку день-деньской только и делает, что заседает у себя в комнате, общаясь с собой самим, с вымышленными людьми, с книгами. Ему не хватает городских новостей, которые приносит со службы Рута. Но разговор начинает он, беседуют в основном они между собой, время от времени бросая взгляд на Андрюса. Тот по обыкновению затаенно улыбается, стесняясь даже отца с матерью. Не то что Миндаугас, который всегда рассказывал и об институте, и о товарищах, о преподавателях. Его учеба в инженерно-строительном была как бы частью жизни всей семьи. Андрюс будто не хочет слушать и в самом деле не слышит, о чем говорят родители. А то и чувствует те неимоверные усилия, которые прилагают отец и податливая мать, желая сберечь дух минувших дней, — и упорно противится? Делает вид, будто не замечает их робких, обеспокоенных взглядов, которые словно говорят, что когда-нибудь о нем может прийти в этот дом недобрая весть. Вот он и старается поскорее разделаться с едой, буркнуть спасибо и покинуть их в неловком молчании.
Если Андрюс не уходит в город, то закрывается у себя в комнате, где теперь властвует он один. Включает магнитофон, ложится на диван и под резкие звуки музыки глядит в потолок или в окно, из которого виден дом на противоположной стороне двора, пятачок неба. Родители избегают заглядывать в детскую. Но однажды, когда Витаутасу что-то понадобилось, он зашел. К его удивлению, сын не валялся на диване, тупо глядя в потолок, а, скорчившись, полусидя, что-то писал в толстой тетради. Андрюс прижал тетрадь к груди, словно отец собирался отнять ее, и посмотрел на вошедшего. Глаза у него горели так, будто он чем-то одурманен или в состоянии шизофренического шока: в них были смущение, и испуг, и предупреждение — ни шага вперед. Так смотрит загнанный в ловушку зверек, готовый защищаться из последних сил. Отец смутился, извинительно что-то пробормотал и вышел. С того дня он не решался входить в детскую.
Но сегодня утром он подошел к двери, прислушался, потом постучал и отворил дверь. Андрюс полуничком лежал поперек тахты, накрывшись с головой. Под одеялом обозначилось худое, угловатое тело, торчала босая ступня.
— Пока, Андрюс, — проговорил Витаутас; он помедлил, желая проверить, спит ли сын или просто валяется.
— Куда поедешь? — раздался вялый голос, но Витаутаса это внимание со стороны сына согрело.
— В Джюгай. Загляну в Юодсоде, может, доберусь до Клайпеды, — ему словно хотелось и от сына скрыть причину внезапного отъезда, которая не ясна и ему самому и даже неприятна, точно свивается какой-то клубок непотребных дел. — Что передать от тебя Миндаугасу с Юргой?
— Горячий привет и наилучшие пожелания! — ехидно пропел Андрюс и потянулся под одеялом, устраиваясь поудобнее.
— А что, с утра лекций нету? — спросил Витаутас, но, поскольку ответа не последовало, осторожно закрыл дверь.
Он взял старый, добела обшарпанный чемоданчик, положил туда рукопись детективного романа в надежде где-нибудь в уединенном уголке ее раскрыть, и направился к двери, но в это время зазвонил телефон. Витаутас всегда чувствовал, кто именно звонит. Это Рута.
— Еще не уехал? Не забыл толстый свитер? На дворе такой ветер, до костей пробирает. — Аппарат выделяет мягкий и ласковый тембр ее негромкого голоса, знакомые нотки, которые различает лишь он один: — Задувает прямо в окно нашего кабинета, холод, как в леднике. — Она примолкает, делает вдох, набираясь отваги для какого-то важного дела. Именно то, чего он боится: — Витаутас, перед отъездом заверни к Даниелюсу... — Точно спохватившись, что в учреждении, в присутствии сотрудников не совсем удобно называть начальника по имени, хотя их дружба домами ни для кого не секрет, уточняет: — К товарищу Урбонасу...
— Не время посещений, — напоминает Витаутас.
— К нему — пустят. Скажешь дежурной, к кому идешь. Попроси сестричку, чтобы вызвала из палаты в вестибюль. Как и в том году, когда он лежал. То же отделение — терапия, на том же этаже. Другие побывали уже не по одному разу, а мы все никак. Ты заедешь?
— Посмотрим, — неопределенно отвечает он.
— Заедь обязательно, слышишь, — сердится Рута, хотя голос по-прежнему ласков.
Ей невдомек, отчего в самом деле не желает Витаутас исполнить такой простой и обязательный долг доброго приятеля. Она считает, что даже если бы Витаутас поссорился с Даниелюсом Урбонасом, ему следовало бы превозмочь себя не только ради старинной дружбы, но и по той простой причине, что болезнь — это беда, из-за которой можно поступиться и самыми высокими амбициями. Вполне возможно, она считает его просто лодырем, вот и все. Но скоро чутье подскажет ей, что существует и другая причина, которую надо выяснить. И если он не уедет, Рута начнет всячески допытываться. Но в данный момент, когда времени так мало, когда их слушает кто-то посторонний, она разговаривает так, словно он намерен делать все как надо.
— На базарчике, около нас, посмотри насчет цветов, — наставляет она, будто вырвав обещание. — На дороге поосторожнее, слышишь?
— Я всегда осторожно, — он благодарен ей — сама перевела разговор на другое. — Годы не те — чем больше выжимаю, тем быстрее устаю.
— И позвони, когда прибудешь в Джюгай.
— Конечно, позвоню. Я ведь всегда тебе звоню.
— Ну, счастливо, — заканчивает разговор Рута.
Он держит в руке трубку, в которой монотонно ноют короткие гудки, и ему вдруг кажется, что он на джюгайской почте, в кабине. Он никогда не говорит, откуда звонит, бывая в Джюгай. Она и не спрашивает. Но разве ей не приходит в голову, что можно звонить по служебному телефону, от тещи Миндаугаса, не сорить
