А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко
Газеты лежали на столе, но то ли она их не читала, то ли не считала меня достойным собеседником. И я не знала тогда, что уже две недели фашистская Германия терзает Польшу. После войны я взяла в библиотеке архивную подшивку «Правды» и прочитала там в номере за 18 сентября 1939 года Ноту Правительства СССР. В ней говорилось, что Советское правительство «намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью».
Мы ехали налегке — два узла и два чемодана были втиснуты в кузов грузовика, заставленный зелеными ящиками. Я и мама сидели в кабине. На границе проверяли документы, и мама шепнула мне: «Гляди внимательно — это граница». Наверное, я поглядела, но ничего не запомнила.
А вот поля, начавшиеся после границы, запомнились.
— Лапики. Лапики.— Мама неодобрительно качала головой.
«Лапики» — по-белорусски «заплатки». Сжатые маленькие поля и в самом деле были, как заплатки разного цвета.
Потом под Волковыском была какая-то харчевня, где хозяин и хозяйка сидели с нами за столом и жаловались:
— Ниц нема, вшистко герман забрал.
Эта фраза потом сопровождала нас всю дорогу.
— Какой герман? — спросила я у мамы.
— Немец, фашист,— ответила мама.— Он тут поиздевался над людьми, оставил о себе память.
Хозяин харчевни высыпал мне в подол ведерко яблок, а мама сходила к машине и принесла в подарок хозяйке свою белую крепдешиновую блузку. Потом ехала и сокрушалась: «Если б эта блузка сама по себе была — черт с ней, а то ведь специально шила под новый костюм».
И еще запомнился случай. Старуха гнала по дороге навстречу нашей машине корову. Мы остановились, поговорили с ней. Расставаясь, неизвестно по какой причине, старуха поцеловала маме руку. Когда поехали, мама все никак не могла прийти в себя.
— Это что же такое? Это как же так можно?
— Не расстраивайтесь,— сказал шофер,— у них свои обычаи. Они белорусы, а были под Польшей, вот ихние обычаи и переняли.
Белоруссия и Польша всю историю свою соседки. И мама, хоть и ехала по этой земле впервые, знала о ее обычаях побольше шофера.
Руку целовать — это панские фокусы, а не польский обычай. Если уж у поляков перенимать, так это гонору можно скорей набраться, чем такого вот целования.
Новая часть, в которую мы приехали, была в десяти километрах от Белостока. Потом я узнаю, что это было хозяйство бывшего десятого уланского полка, павшего в боях с фашистскими танками. Конюшни были разворочены, казармы удалось на скорую руку привести в порядок, кирпичные же два дома, в которых должны были жить семьи командиров, были настолько зачумлены и изуродованы, что о скором вселении в них не могло быть и речи. Так мы оказались в доме у пани Ядвиги.
3
В палисаднике у пани Ядвиги доцветали последние цветы года — желтые, растрепанные дождями, золотые шары. Дом был голубым с таким же выкрашенным в голубую краску высоким деревянным крыльцом. Сама пани была худая, молчаливая, с маленьким скорбным лицом. Она показала нам комнату с двумя кроватями, столом и рукомойником у входа и скрылась за белыми дверями. Потом пришла и пригласила на ужин. Лучше бы она этого не делала. Это был непосильный экзамен для моей мамы. Мы наскоро умылись, надели слежавшиеся в чемоданах платья и сели за стол, униженные и самой пани, и ее посудой на столе, и мебелью в доме.
Это был не просто красивый дом, а нарядный, по-старинному богатый. Желтое пианино с серебряными подсвечниками казалось чем-то невероятным, как пол, например, выкрашенный в белый цвет. Пани Ядвига молча сидела за столом, молча глядела, как падали у нас из рук от смущения ложки и вилки. Все молчали, но пани от этого молчания было хорошо, а нам плохо. Первым не выдержал этой пытки отчим.
— Если мы очень стеснили пани Ядвигу,— сказал он,— то завтра можно будет поискать другое жилье.
Пани на эти слова ответила философски, смысл был такой, что она нас не приглашала к себе, но и мы не ворвались в дом против ее воли, обо все договорились заранее, так что искать другое жилье не надо.
Ночью мама плакала.
— Хоть в развалинах, хоть в палатке, хоть где жить готова, только не здесь.
Отчим успокаивал:
— Потерпи. Надо в жизни уметь сдерживать себя и терпеть.
— За что терпеть? Мы же их освободили.
— Свобода тоже не всем по вкусу.
— Вася, мы же их от немцев освободили, почему же считается, что от панов?
— Спи. Это одно и то же.
Через несколько дней пани Ядвига оттаяла, да и мама освободилась от скованности. Я пришла как-то со двора, а мама, подоткнув подол, босая, моет полы во всем доме, а пани Ядвига печет пироги на кухне.
— Иди погуляй. Мы тут еще не закончили,— сказала мама.
Они ждали гостей, родственников пани Ядвиги. Их пришло много, человек десять, каких-то старух, теток в черном и мальчик лет двенадцати, бледненький, худенький, с черным шнурочком на груди, на вышитой рубашке. Мальчика звали Юзик, он глядел на меня светлыми, холодными глазами, а я, хлебнув за столом наливки, разошлась, смеялась, что-то рассказывала, требовала еще вина и, наверное, была причиной того, что все развеселились. Но то, что сошло мне за столом, припомнилось назавтра в нашей комнате за белой дверью. В тот день в мою жизнь вошло новое слово «культурно». Все, что я делала, оказывается, было некультурным: хватала еду, приставала к Юзику, перебивала старших и брякала много такого, чего нельзя здесь говорить. Особенно старалась мама:
— Ну кто тебя тянул за язык говорить, что ты неродная Василию? Ты же ни папой, ни дядей Васей его не зовешь, они бы и не узнали. А про то, как тебя мальчишки из машины выкинули, ну, кому это надо было знать? Ты девочка из Советского Союза. Ты должна как пример быть. Пример культурности и всего самого лучшего.
Сама она старалась набраться культуры, только не знала, как ее взять. Сузив глаза, когда пани Ядвиги не было рядом, вглядывалась в обстановку ее дома, раскрывала журнал «Кобета» («Женщина») и, вздыхая, рассматривала белокурых красавиц, которые демонстрировали не только платья, но и нижнее белье. Из-за этого белья мать считала журнал «запрещенным» и не давала мне
