Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Но Андрюс сердито зыркнул на меня, и я замолк. Он терпеть не мог, когда я начинал сюсюкать с кем-нибудь, чтобы утешить или просто занять неинтересного ему человека. Точно так же, как терпеть не мог, когда я пускался в воспоминания, что случалось со мной в минуты откровенности, и, как правило, уходил, выкручивался. Вот и сейчас — я старался ободрить, расшевелить гостью, а ему и горя мало — не понравилась с первого взгляда, так и нечего тетешкаться.
— Погоди, что-то я запамятовал, как твоего братца звать? — балагурил я, стараясь во что бы то ни стало создать непринужденную атмосферу за столом.
— Аугустис, — ответила Вида, не поднимая головы.
— Точно! Ведь его по деду крестили! Ваш дед, старик Пиктужис — и есть Аугустинас. А моего батюшку звали Винцасом. Только нам не пришло в голову дать кому-нибудь из ребят его имя. Винцентас — по тем временам вроде бы и не модно...
Я уже не смотрел ни на гостью, ни на помрачневшего сына, а просто — допустим, Руте — рассказывал про Юодсоде. Перед глазами у меня словно вставали глинистые холмы, белели большаки и полевые тропы, забытые, нехоженые тропинки, голубело летнее небо в белых облачках, лежала старинная площадь, почему-то окутанная светлым сумраком летней ночи, когда на северной части небосвода за крышами и деревьями еще желтели остатки закатного зарева. В памяти человеческой многое выглядит куда ярче, нежели в действительности. Вдруг стало жаль тех старых жителей родного села, которых давным-давно не было в живых и никогда уже не будет, как и моего отца и матери, и никто о них не вспомнит. Я растрогался до дрожи в голосе. Чужому человеку, увидь он меня впервые в таком состоянии, могло бы показаться, что перед ним не вполне трезвый гражданин. И лишь когда Андрюс встал и громко отодвинул стул, я словно очнулся и удивленно уставился на опустевшее место за столом. Одна лишь Рута продолжала внимательно слушать меня. Когда я умолк, она выждала, словно желая убедиться, что речь действительно окончена, и молча принялась собирать тарелки.
— Вам чаю или кофе? — вежливо спросила она у гостьи.
— Можно кофе, — ответила Вида.
— А тебе?
— Мне — как всем, — пытался я отшутиться, хотя взволнованное состояние еще не покинуло меня.
Рута поставила на стол банку растворимого кофе. Гостья положила себе три ложечки.
— Комнат сколько? — вдруг спросила она, когда Рута вышла.
— Четыре, — ответил я и снова с опаской подумал: уж не напросится ли пожить. — Да все равно тесно. Живем втроем. Миндаугас с женой тоже наезжает. А ты давно в Вильнюсе?
— Не очень.
— Уже устроилась на работу?
— Пока что нет. Может, с будущей недели.
— А остановилась где?
— У знакомых, — она глянула на меня и снова сдержанно, даже как-то нехорошо улыбнулась.
Я замолчал: сделалось неудобно — выпытываю, будто на допросе. Как это мерзко — не доверять человеку. Подозревать, шпионить...
Она молчала. Сидела будто окаменев и в то же время будто к чему-то прислушиваясь. И мне было тысячу раз наплевать, где она живет, чем занимается, как поживают ее родичи. Я мечтал лишь об одном: чтобы она сказала, зачем пришла. Но в тот самый миг, когда я уже было решился извиниться и выйти из комнаты, она, будто угадав мое намерение, произнесла:
— Ну, я пойду.
Я проводил ее в коридор. Она надела свою не слишком опрятную куртку, глянула в зеркало.
— Вида, уже идешь? — вежливо спросила Рута. — Посидела бы еще.
— Спасибо, хватит, — поблагодарила гостья.
И я не понял, послышалось мне или в самом деле в ее голосе прозвучало презрение. Но я подумал: она догадалась, что испортила мне настроение — взяла да и ввалилась ни с того ни с сего, без всякого дела, принесла с собой какое-то дурацкое беспокойство, и вот убирается, довольнехонька. А о себе так ничего и не сообщила.
— Пока!
— До свидания, — за нас обоих ответила Рута. — Заходи к нам, Видочка.
А та уже вызывала лифт. Кабина прибыла на диво быстро, а может, лифт и стоял на нашем этаже. Вида не оглянулась, не заулыбалась, как это делают люди на прощание, хотя наверняка чувствовала, что мы с Рутой смотрим ей вслед. Я подошел к окну. Неторопливо, опустив голову, девушка скрылась за углом.
— Что ей надо? — спросила Рута.
— Не пойму, — я пожал плечами. — Сидела, тянула время, а толком ничего не сказала.
— Просто зашла навестить, — предположила Рута. — Она ведь нам как своя.
Вида еще раз побывала у нас — этой весной, совсем недавно.
В ТОТ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, уходя от Пиктужиса, я чувствовал, даже твердо знал, что никогда больше не вернусь в этот дом. Даже если и зайду, то всего на минутку.
Был холодный вечер, какие случаются ранней весной. Я сидел в избе, смотрел в окно на грязный, слегка обсыхающий двор, на растворенную дверь сарая. Видел и пугающе багровое зарево над усадьбой, реденькой березовой рощицей и кромкой леса на западе. Закатное солнце уже проплыло над городишком и спешило скрыться на западе. Поутру, если небо оставалось чистым, светило выглядывало с противоположной стороны, где на опушке серела родимая усадьба, и проникало ко мне в комнату.
И думал я: вот померкнет закат, и это будет последний раз, а завтра солнышко уже не застанет меня в комнате. И спрячется опять-таки без меня. Пройдут дни, месяцы, годы, и сам я позабуду эти мгновения. И какое-то чувство подсказывало, что мое прощание с Пиктужисом, с его домом и моим родным углом не чета прежним, когда я уезжал, прекрасно сознавая, что через год появлюсь снова — как обычно, в начале лета, когда сперва покроются зеленью долины, затем холмы, а ветер с запада будет становиться все теплей.
Дом Антанаса Пиктужиса, детского приятеля, в ту пору стал мне родным. После Нового года, даже сразу после Рождества, когда день начинал прибывать на считанные минутки, я принимался ждать лета. И порой таким близким представлялся тот день, когда мы втроем, затем вчетвером, так как на свет божий появился Андрюс, с чемоданами спустимся из своей вильнюсской мансарды на улицу, и я резво помчусь искать такси. И это будет
