Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Я как теперь вижу: ночь… пожар… Знаю, что тятя сразу сгорел — спал в пологе, и его не вытащили — не нашли. Мама, говорят, еще живая сколько-то ден была… А как хоронили — не знаю… — Настаська вздохнула, прервалась, — С тех пор грозы стала до смерти бояться… Уж и хлеб-то плесневелый ела, как учили — ничего не помогает… Не знаю, как здесь, а над Фаленками грозы бывают часто, да все с громами, с молниями, будто со всего света туда скатываются! Ухают, как в каменоломне! А то еще и град сыпанет!..
Настаська спохватилась, что говорит-то все она, а хозяева молчат:
— Да остановите вы меня, пустомелю! Намолчусь на свинарнике-то. И дома все одна, до самого дна…
— Ну, что вы, говорите, — тактично заметила Люба, — Коле же все интересно… сестра же…
— Да чего и интересного? Все со скотом. Летом телят пасу, зимой на свинарнике… Как конь на току, все по кругу да по кругу… В деревне известная работа… В сенокос так и поспать некогда. А до той поры — из огорода не вылезаешь — травой все затягивает. Земля удобренная, вот и прет сорняк… А там грибы-ягоды пойдут. Лето есть лето…
Николай, облокотившись на спинку стула, глядел перед собой в стену. С улицы беспрестанно доносился шум, лязг машин, разноголосица.
— В Фаленках сейчас тихо, безлюдно, все по избам, — взглянув на открытую форточку, заговорила Настаська. — Рябина кистями краснеет, сытый скот в стайках дремлет, зайцы за огородами петляют… Скоро поедут по деревням катальщики, станут шерсть бить на струнах… Валенки фабричные красивые, конечно, особенно черненькие, но уж больно твердые да и не шибко теплые. Самокатки же иной раз до того легкие да мягкие удадутся — нога не нарадуется. Бабы основы ладить начинают, ветошь подбирают — половики ткать собираются, лен прядут, шерсть, у кого чего есть, носки-варежки вяжут… сойдутся в какой избе и вечеруют… Не один самовар за вечер-то опорожнят… — Настаська погладила перед собой клеенку, чаю отпила, ласково посмотрела на Светланку, задремавшую на плече у матери.
Люба тихонечко царапала чайной ложкой по блюдцу, будто ручейки проводила, другой рукой похлопывала девчушку по маленькому плечику, терпеливо слушала рассказ Настаськи, не потчевала ни ее, ни мужа и к деревенским гостинцам не притрагивалась.
Настаську это удивляло и стесняло. Окажись бы они в Фаленках — горы бы пирогов напекла, расспросами затормошила, баб позвала бы и песни петь велела, чтоб радовались гости дорогие. Если летом — на полянке бы застолье устроила, чтоб шире, просторней, на свежем воздухе… «Городская, молодая, не привычная к широкому-то гостеприимству, — поглядывая на Любу, думала Настаська. — Едят в городе мало, песен старых не знают… Пели бы тогда городские, современные». — Настаська хотела налить себе горячего чаю, да не посмела.
— Люба, Николай! Отведали бы деревенских-то гостинцев. Хлеб, он везде хлеб… а шанежки мягонькие, и калачики на молоке… Мама-покойница часто стряпала. Помнишь, Коль?
— Чего-то помню, чего-то нет, — со вздохом отозвался Николай. — Ты рассказывай… Люба, угощай гостью-то! — Люба взглянула на мужа недовольно. — Ну, ладно, ты иди, уложи ребенка, а мы еще посидим, — не то виновато, не то просительно сказал он.
Люба поспешно, с облегчением поднялась из-за стола. Поднялся и Николай, налил себе чаю и сестре, хотел сахар пододвинуть, но решительно распахнул дверцу под окном, достал бутылку водки.
— Столько не виделись, а тут чай, да еще холодный! Лучше давай мы с тобой по-людски, по-человечески встретимся! Что мы, в самом деле? Люба! — крикнул Николай, но тут же спохватился, зажал ладонью рот, прислушался, затем на цыпочках подошел к шкафчику, достал рюмки, заглянул в кастрюльку на плите, в сковородку под крышкой, с сожалением покачал головой: — Не богато насчет закуски, и магазины уже закрыты… — поставил рюмки. — Ну, ничего. Вот ешь колбасу, масло, вот капуста маринованная…
— Сала-то нарежь. Хорошее сало. — Настаська пододвинула брату сверток в пропитавшейся жиром бумаге.
После ухода Любы Настаська оживилась, свободней себя почувствовала. Николай это заметил и подумал: «Пока они не нашли общего языка, и неизвестно, найдут ли?» Он негромко, но твердо хлопнул ладонью по столу, пересел поближе к сестре, распечатал бутылку и налил рюмки вровень с краями.
— С приездом тебя! Будь здорова! — Николай поднял рюмку, подождал, когда Настаська возьмет свою, встретился с нею взглядом, улыбнулся как-то печально, даже глаза на мгновение смежил, отчего на лбу его обозначились ломаные, рано наметившиеся морщинки.
Настаська от волнения сплеснула водку на клеенку и смутилась:
— У меня, Коля, и рюмок-то не водится, из стаканов выпиваем, когда случается, а стакан полон не нальешь, значит, и не сплеснешь. Люба-то заругается?
— Ну что ты? Мы вот и за ее здоровье выпьем, и за Светланкино. Уж больно славная девчушка растет!.. Сегодня она как сонная муха, оттого и капризничала… Ты ешь давай, с дороги ведь. Спать-то не очень хочешь? Ну да выспишься еще. — И, опять чуть откинув голову набок, прикрыл глаза.
Настаська отпила, поморщилась, передернула плечами и аппетитно захрустела капустой.
— Все у вас с купли. Сколько денег надо! У меня и капуста с морковкой, с анисом излажена — Сандра научила солить, — вкусная; и огурцы, некрупные, ровненькие, так и хрустят. Постеснялась привезти. И грибов ведра три насолено, есть рыжики, боровые. Их и собирать-то удовольствие! Крепкие, яркие, но найдешь не сразу — по уши в земле сидят! Ближе к осени по оранжевому прозелень пойдет!.. И белых насушила порядочно. Зимой суп варю, пироги пеку.
— Эх, хорошо-то как!.. — мечтательно произнес Николай.
— Дак приехали бы когда? Теперь много городских ездят на отдых в деревню. Даже у нас в Фаленках летом ребятишек так и гимзит… Я на жизнь свою не жалуюсь, только старости одинокой боюсь… — Настаська допила из рюмки водку, утерлась рукою и встретилась с прищуренным взглядом брата. — Осуждаешь?.. А ты не суди меня шибко-то! Не суди… Мужиков не стало, ребята выросли, поразъехались — неохота молодым в земле копаться… Но ведь и в городе не все на чистой работе. У меня вот, как говорится, ни кола ни двора, изба в вашу кухню, курицы да кошка — все и хозяйство. Стало быть, по Еремке шапка! И ничего. Правда, иной раз находит блажь: зачем живу? Душа уж будто тиной зарастает, как старый пруд за поскотиной… — Настаська долгую минуту смотрела на брата. — Когда уж
