Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

— Уходи-ка, парень, подобру-поздорову, пока полено не взяла!..

— Ну, зачем полено? Я и так уйду. — Алексей нахмурил брови. — Насильно мил не будешь… так вроде говорят… — невесело, с прищуром посмотрел Алексей на Настаську. — Ну, ладно. — Встал, поправил гимнастерку, взял фуражку, сумку, положил, руку на скобу. — Прощай, раз так, — вздохнул, в пол потупился. — Не судьба, видно. Прощай! — протянул ей руку.

Настаська вытерла ладонь о фартук, робко подала руку, Алексей задержал ее в своей. Настаська попыталась высвободиться и горестно сказала:

— Не обессудь ты меня, Алексей!.. — Она отвернулась. — Ни к чему все это… Не береди мне душу… — Алексей продолжал стоять на месте, ничего не говорил, только смотрел на нее пристально. — Да ступай же ты! — взмолилась Настаська, готовая расплакаться и убежать, скрыться куда-нибудь.

— А поцеловать я тебя все-таки поцелую! — твердо сказал Алексей и, смело прижав Настаську к себе, приник губами к ее губам.

…Рано утром, опять рано утром, когда звезды еще не сошли с неба, Настаська провожала гостя.

Он стоял у порога, держал в руке сумку, фуражку, смущенно приглаживал раскосмаченные волосы и прощально оглядывал жилье.

Настаська закинула сбитую постель и, скрывшись за занавеской, торопливо натягивала чулки, юбку, застегивала голубенькую кофточку и потерянно улыбалась, чувствуя в себе радость смутную и незнакомую.

— Настасенька! — окликнул Алексей.

Настаська появилась из-за пестрой занавески и стала, опустив руки, виноватая, покорная, с виду спокойная.

— Вот и я… — закусив губу, проглотила вздох. — Может, и ребеночек будет… — Настаська приблизила к лицу Алексея свое лицо, коротко и благодарно поцеловала его и ласково, но решительно повернула к двери: — Теперь ступай! Ступай-ступай!..

Алексей нагнулся под притолокой и послушно шагнул в сенки, оглянулся на Настаську, окаменело стоявшую посреди маленькой избушки, увидел мертвенную бледность на ее лице. Ему захотелось ринуться к ней, растормошить, зацеловать, утешить, но, встретившись с ее взглядом, понял, почувствовал: в ней свершается что-то такое, чему нельзя мешать…

— Я обязательно увезу тебя, Настасенька! Обязательно… В Костромскую область или тут с тобой останусь! — взволнованно сказал Алексей и надел фуражку.

Настаська вышла за ограду и долго смотрела в ту сторону, куда ушел Алексей.

Спустя неделю, когда Настаська, поскрипывая коромыслом, несла воду и подходила уж к дому, ее догнала девчонка школьной сторожихи и отдала письмо без марки, с треугольным штемпелем…

«Милая моя Настасенька!

Все эти дни я только и думаю о тебе, дорогая моя. До встречи с тобой уж было твердо решил: съезжу после армии домой, с матерью, с братьями повидаюсь и двину куда-нибудь на стройку, потому что не тянет меня в эти места, где дома с крышами из дранки, где все не так, как на Псковщине, на родине моей… Когда отец погиб, нас у матери трое осталось — не больно разбежишься, чтобы обратно в родные края подаваться да все заново начинать. А теперь уж… брат один женился, другой в институте… Я тогда тебе не рассказал, как «под старость» в армии оказался. До этого работал бульдозеристом, и все меня «придерживали», вроде как броню накладывали. А указ вышел — и все!

Ну, я не жалею, надо и надо. Теперь к концу уж служба моя подходит, полтора месяца осталось.

Встреча с тобой, дорогая моя Настя, все изменила. Думаю, переживаю, планы строю. На посту стою — думаю, спать ложусь — думаю. Представляю, как ты сидишь вяжешь, или читаешь книжку, или шьешь, в избушке тепло, хорошо, пахнет хлебом, легким угаром из печи наносит… И, ругай не ругай, так захочется к тебе, что никакого спасу нет… — Настаська, прочитав это место, покраснела, вокруг огляделась… — или представляю, как ты идешь по раскисшей дороге на ферму, и маячит, прыгает перед тобой желтое пятнышко от фонаря. Все спят, а тебе котлы с варевом ворочать, стойла чистить, воду таскать, дрова… и я ничем тебе помочь не могу, заменить тебя возможности не имею…

Я до сих пор помню, как ты все руки свои прятала, будто винилась передо мной… Настя, Настя!.. Да если хочешь знать, такими руками гордиться надо! На таких, как ты, как моя мать-страдалица — мир держится! А ты стесняешься!..

Продолжаю писать письмо на другой день. Вчера ребята обступили, спрашивают, кому пишу, заглядывают. Не хочу, чтобы они потешались. Не таюсь я, могу говорить о тебе открыто и сколько угодно, но терпеть не могу ухмылки да всякие намеки.

Что-то не то я пишу. Плевать мне, кто чего скажет! Я просто очень полюбил тебя и хочу любить всю жизнь!.. Ты только мне верь, жди меня. Я уж и матери написал…

Будь здорова! Не сомневайся ни в чем. И напиши мне письмо. Прошу тебя. Целую тебя крепко-крепко!

Твой Алексей».

Сколько тревожной радости пережила Настаська, читая и перечитывая письмо.

А на днях зашла к Настаське Шура-Мишиха. Звякнула в сенках пустым ведром, проворно шагнула через порог и остановилась:

— Дома ли, че ли, Настась? — заглянула за печку. — Квашонку творишь?

Настаська разогнулась, накрыла холщовой тряпицей долбленую аккуратную квашонку, повернулась на голос:

— А-а, Шура! Проходи, садись, я только руки сполосну, — и направилась к умывальнику, затем вытерла руки пестрой тряпкой, провела ладонью по лицу, стирая мучную пыль. — Садись-садись. — Развязала платок, стряхнула, снова повязала. — Я хлеба свежего захотела, горячего, с холодным молоком…

— Уж не прихоти ли? — весело пошутила Шура-Мишиха. Настаську обожгло этим случайно брошенным намеком, она поспешно скрылась за занавеской, замерла.

— Я письмо тебе принесла. Слышь? Где ты там застряла?

— Письмо?! — переспросила Настаська, выйдя к Шуре-Мишихе, а в груди у самой так и екнуло: «От Алексея!» — Какое письмо? — притворно удивилась она. — Кто мне его написал? От дяди Егора не так давно было. Разве случилось чего? — рассуждала Настаська вслух, села на табуретку возле стола, настороженно поглядывая на соседку, но спросила совсем о другом: — Говори толком — пособить надо?

Бабы часто просили Настаську помочь чего или подомовничать, а то денег занять. Она привыкла к этому, в ночь-полночь ехала, куда велели, помогала, выручала как могла, а теперь торопливо обдумывала: как быть, если письмо от Алексея? Не хотелось ей почему-то, чтоб в Фаленках до времени узнали о нем, особенно Шура-Мишиха.

— Говорю, письмо принесла! Почтальонка отдала в сельсовете. Читай давай! Из города письмо, от Кольки вашего. — Отодвинула квашонку, села на конец лавки, приготовилась слушать.

Настаська облегченно и в то же время разочарованно повертела конверт в руках, прежде чем начать читать.

Шура-Мишиха сама договорилась с бригадиром, сама запрягла лошадь и довезла Настаську до станции, сама и билет купила, и в