Западный ветер - Раймондас Кашаускас
В школу мы ходили большой гурьбой. Сбивались в эту стаю далеко за лесом, где находились Лаукстенай, еще деревни. Из леса высыпал веселый клубок, и гомон его наполнял меня радостью. Впереди шагал Анцис, рядом с ним, отпихивая друг дружку, старались держаться остальные. Мой друг одевался по-взрослому: суконный френч, дубленый полушубок, брюки галифе и сапоги.
В школе мы сидели за одной партой — как же иначе. На этом настояла и учительница — я был смирный мальчик, положительный. Анцису было удобно у меня списывать. Зато на перемене он обо мне забывал: играл с мальчишками в «квадрат», виртуозно принимал набитый ветошью мяч, метко выбивал. Я был зрителем, я восхищался своим другом, но сердце мое ныло от унижения и тоски — я был слабым игроком и не мог носиться с Пиктужисом по площадке.
Все четыре года начальной школы отравлены этой тоской, и я не люблю их вспоминать, даже стараюсь не глядеть на белое школьное здание. Обидные годы расставания с лучшим другом детства. И не только с ним.
В ту пору я был тайно влюблен в хорошенькую, как мне, деревенскому мальчику, казалось, чисто одетую дочку учительницы, девочку с большими глазами. Все четыре года она со мной не водилась, ни разу не сказала мне ни злого, ни доброго слова. Попросту ей до меня не было дела, она и не замечала меня. Сам же я своего чувства стыдился и усердно его скрывал. Но я все же выделялся из общей массы ребят, и уже одно это должно было хоть изредка привлечь ко мне ее внимание.
Дело в том, что я был отличник. Лучший ученик в классе и в школе. Это не раз во всеуслышание объявляла учительница, мама большеглазой девочки, хвалил меня и директор. Я пришел в школу уже умея читать, знал сложение и вычитание и даже писал. Грамоте меня учил отец, он привозил из города газеты — «Жемайтис», «Советчик крестьянина», календари, какие-то тонкие дешевые книжечки. Очень скоро мне стало нечего делать на уроках: я схватывал все на лету, быстро запоминал, а иногда и сам знал то, что объясняли. Не бывало и дня, чтобы учительница не похвалила меня, не поставила в пример остальным. Обмирая от счастья, я каменел за партой, но украдкой все же поглядывал на учительскую дочку, сидевшую передо мной, прямо напротив учительского столика. Я видел лишь ее плечи, белый воротничок платья и две толстых, туго заплетенных косы. Вдруг да обернется, вдруг удостоит взгляда? Бывало, что и оборачивалась, и удостаивала. До чего же я бывал счастлив! Забывал даже друга Анциса, даже отставал от него, идя из школы. Все-то мне мерещились широко раскрытые, темные глаза на белом, всегда чисто умытом личике. А в ушах звучали похвалы, произносимые голосом ее матери, нашей учительницы.
Я старался учиться еще лучше, чтобы меня почаще хвалили, чтобы глазастая девочка оборачивалась и глядела на меня. Иногда она казалась задумчивой и на уроках явно размышляла о чем-то своем. Видимо, ее что-то угнетало, но мы, детвора, не могли этого разглядеть. Часто она с тревогой смотрела в окно, иногда постаивала у подоконника спиной к классу и будто никого из нас не видела.
Мои успехи были поводом для издевок наших ребят и стали для меня сущим бедствием. Кто-то, усвоив слова учительницы о том, что я — первый ученик, так и прозвал меня: Первым. Скоро с легкой руки этого шутника все стали обращаться ко мне: эй, Первый! Или: вон Первый идет! А то: Первый, сгинь! Первый, да ну тебя! Прозвище прилипло ко мне не в главном своем, положительном значении, а как обидная кличка, оно выделяло меня из толпы, но не возвышало, а, наоборот, унижало. Я был не такой, как все, а какой уж там — дело десятое. Не такой — значит, чужак. И годы в начальной школе обернулись для меня мучением. Я стал учиться хуже, но сделаться «как все» не мог.
Анцис ни в школе, ни по дороге домой не разговаривал со мной. А учительница, как назло, всегда сажала его рядом, отчего Пиктужис возненавидел меня. Он, лучший мой друг, покровитель, по воле учительницы попал в какую-то от меня зависимость, но не стал ближе, а еще больше отдалился от меня.
Как-то весной, в конце четвертого класса, мы все как обычно тянулись из местечка домой: мальчишки впереди, девочки чуть поотстав. Светило солнышко, в небе верещали жаворонки, выкликали чибисы, мокрая земля блестела под ласковым западным ветром. Затопив широкую долину, на север катила мутная река, порой приближаясь совсем близко к нашему большаку. Эта весна, теплая и ласковая, хорошо запомнилась не только мне, мальчишке, но и многим взрослым — ведь очень скоро, летом, к нам снова пришла война. Правду говоря, нам, ребятам, то лето казалось занимательным: небо заволакивалось клубами дыма, где-то в вышине с воем пролетали самолеты, иногда, волоча дымный хвост, падали совсем поблизости. Вереницы подвод тянулись по дорогам на запад, принеся к нам слово: беженцы. В костеле священник произносил прочувствованные проповеди, люди слушали и плакали, чего никогда не бывало прежде, и от этого становилось страшно.
А в тот погожий денек, не задумываясь над тем, что принесет нам вскорости лето, мы, весело гомоня, расходились по домам, каждый к себе в усадьбу, на хутор. Кто-то выдумал такую забаву: осторожненько подкрасться к приятелю сзади, толкнуть, самому живо смешаться с толпой, а тот пусть гадает: кто. Один парнишка, не из нашей деревни, раззадорился и толкнул Анциса так, что тот упал.
— Кто? — спросил Пиктужис, вставая и обводя всех взглядом.
— Это он! — показал на меня пальцем толкнувший.
— Он, он! — подхватили ребята: большинство из них было не из нашей деревни и стояло за своего. За меня, однако, никто не вступился.
Анцис повернулся ко мне, и я замер под его взглядом. Глаза у него были пустые, холодные, будто мы не то что не дружили, но и попросту не знали друг друга. Так смотрит чужая, злая собака перед тем, как напасть. Ребята из Лаукстенай нетерпеливо загудели.
— Первый! А ну тридцать шагов — марш! —
