Западный ветер - Раймондас Кашаускас
— Покамест... Ну, будь здорова, Видушка. Соберешься когда-нибудь в Вильнюс, навести нас...
Я пожал широкую, как у всех Пиктужисов, но по-детски мягкую руку. Вышел во двор и оглянулся на окна: Вида смотрела перед собой. Не на меня, нет — на багровый закат.
«Прощай, Антанас Пиктужис, друг детской поры, — мысленно произнес я, когда садился в автобус на юодсодской площади. — Встречаемся взрослыми, не обижаем друг друга, но и не сблизились, не сроднились. Ты сам по себе, я — сам...»
Взглядом обежал окна городка — одни, обращенные к западу, отсвечивали багрянцем, другие были темны. Я словно высматривал, где бы мог пристроиться с рюмкой друг моего детства.
«Что ж, прощай, Антанас, — повторил я. — Такому типу, как я, у которого нет в Юодсоде дома и негде посидеть с тобой в этот замечательный вечер, нечего здесь делать... Такой пусть поищет места где-нибудь подальше...»
А мой язвительный двойник не упустил случая тихонько хихикнуть прямо в ухо: «Вот и закончилось твое хождение в народ, Норвайшас! Ты снял перед ним шапку — только и всего. А ведь сколько мечтал сотворить во славу этого самого народа. Куда ты спешишь? Ага, ты хочешь как можно скорее перепечатать свой роман и вручить его тем, кто будет решать его участь, а заодно и твою собственную. Больше всего на свете ты озабочен своей участью. А где же твой детский друг? Тонет в водке, как и вся твоя родина. Говоришь, помочь невозможно? Он не станет тебя слушать... А сам ты водку не любишь, вернее, просто не умеешь пить, быстро хмелеешь. Интеллигент, черт побери... А если роман тебе удался, если его издадут, критики наперебой станут уверять: родная земля напитала его своими соками... Знакомые словечки, так и звучат в ушах. Та самая родная земля, от которой ты улепетывал как вор. Ведь на деле ты уходишь не сегодня, ты давно сбежал, еще в ту пору, когда Антанас Пиктужис выгнал, выжил тебя из компании своих друзей, потому что ты был не такой. То есть не такой, как они все. И ежели когда-нибудь ты добьешься своего, то наконец-то испытаешь облегчение: поквитаешься с ними за старые обиды... Беги же, Норвайшас, да подальше, вдруг тебе и повезет... Ты ведь рожден для иной жизни, не то что Антанас Пиктужис, но что-то тебе никак не удается утвердиться в ней...»
НЕ ПОДБЕРУ иного слова для своего отношения к Антанасу Пиктужису в те давние годы, кроме слова «любовь». В детстве возможно испытывать это сильное и невинное чувство к другу, ведь лишь в отношениях между взрослыми оно способно обрести некий дурной смысл.
Все, и я в том числе, называли его Анцисом, хотя это было уменьшительное от Аницетаса, а Пиктужиса звали Антанасом. Анцис да Анцис, сам не знаю, как это привилось... Он был года на два старше меня. У взрослых это ничего не значит, а в детстве такая небольшая разница ощутима. Кто постарше, тот и сильнее. То есть главнее. Он и был сильнее и главнее не только меня, но и других ребят, старших его годами. Когда я встретил его в тот раз на поле, мне пришло в голову, что Антанас за все эти годы ничуть не подрос, зато состарился. Он был все такой же низенький, точно сплюснутый, все так же коренаст и короткорук. Но какая силища была у этого низенького парнюги, похожего на уменьшенного взрослого мужика. Уму непостижимо, откуда бралась эта дикая силища, Анцис укладывал на лопатки всех наших ребят и из соседней деревни — летом мы вместе с ними пасли скот, зимой бегали в школу. И в местечке, где мальчишки считали себя рангом выше, не было ему равных. Анцис без труда справлялся с любым и наконец встретился с самым сильным. Поединок состоялся в овраге, за околицей Юодсоде. Взглянуть на него сбежалась почти вся школа, кроме, разумеется, учителей. Были и девочки. Сначала происходила борьба, затем, когда Анцис уложил противника, перешли на кулачный бой. Но и тут Анцис был непобедим, и противник отступил с расквашенным носом. Отбежав подальше, он стал кидаться камнями. Наш Анцис проворно увертывался и успевал отвечать тем же. Противник с воем шлепнулся наземь. «Городские» обступили его, а мы поволокли домой своего главаря. Он шел, и глаза его сверкали радостью победы.
В глазах окружающих, да и в своих собственных, я был чем-то вроде младшего брата Антанаса Пиктужиса. Я жался к нему, как к старшему, никто не смел меня задевать. Это чувство близости, какого-то братства сохранилось на всю жизнь, и сегодня я готов повторить: Антанас Пиктужис мне не чужой.
Можно много рассказывать о том, как мы водились, какие выдумывали выходки — как и все мальчишки в этом возрасте. Всего не упомнишь, не расскажешь. Но в памяти у меня, где-то в глубине души сохранилась эта привязанность, эта тоска, если я не мог с ним встречаться. Каждое утро, вставая, я начинал поглядывать на лесную дорогу, что бежала мимо дома Пиктужисов в ту сторону, где находились другие деревни. На этой дороге должен был появиться Анцис. Так и бывало: он либо выходил со скотиной, либо направлялся в Юодсоде, а то и к нам. Стоило мне увидеть его, как сердце радостно стукало, и я очертя голову кидался за ним. Иногда, как я уже говорил, мы придумывали какую-нибудь игру, а бывало, просто бродили по окрестностям и болтали о всякой всячине.
Случалось так, что я не видел его по нескольку дней. Тогда, изнывая от тоски, я сам бросался искать его. Побегу в лес, спрячусь за старой елью с толстым стволом и часами наблюдаю за домом Пиктужисов. Зайти во двор побаивался: по проволоке у них бегал злющий дворовый пес. К тому же отец Анциса недолюбливал чужих детей, вернее, тех, кто ошивается без дела. Мне казалось, что меня он особенно ненавидит. Иногда я простаивал под елью до вечера, потом в отчаянии рыдал, а наплакавшись, плелся домой.
Окончательно разлучила нас школа. Та самая двухэтажная юодсодская школа, сперва начальная, затем прогимназия, а под конец выросшая в среднюю. Новые ее пристройки выпирали на запад из-за старых деревьев, помнивших еще времена епископа. Шла война, в Литве
