Западный ветер - Раймондас Кашаускас
А назавтра, когда я вернулся с работы, почтальон принес телеграмму — срочную, с широкой синей полосой.
Усадьбу продали в чужие руки, хотя в народе ее по-прежнему называют Норвайшовкой.
И вся округа уже не та: глазу открывается невероятная пустота, а на месте многих усадеб тянется голое поле. Земля всюду глубоко вспахана, но видно, что почва разная: почернее в ложбинах, пожелтее или побурее на буграх.
О мелиорации, о сносе литовских деревень и переселении хуторов я не только читал в газетах, но и сам к этому приложил руку: я переводил статьи по этим вопросам для нашего бюллетеня, редактировал писания наших ученых. Но только при виде своей родины я осознал, что́ все это означало на деле: земля превращалась в широченные, похожие на степи поля, а ведь в Юодсоде холмистый рельеф. На этих полях никто никогда не поселится, исчезнет всякий дух человеческого жилья, во тьме не блеснет огонек. Вместе с людьми исчезнут и сами названия деревень, холмов и долин, даже имена рек, всякие связанные с ними рассказы, предания. Так наспех погребаются целые столетия человеческого существования, под бравурные марши, под хвалебные статьи в газетах. И я понял, что остановить этот поток не удастся никому, что он будет мчаться до конечной, быть может, даже гибельной черты, как всегда, когда затевается очередная кампания, и лишь с большим опозданием станет ясно, какое это было зло.
Я свернул на узкую раскисшую дорогу. По холму, где когда-то была наша земля — участок Норвайшасов с опушки — ползал гусеничный трактор с навесным культиватором. Следом за ним вилась туча грачей, скворцов, белокрылых чаек. Крупные вороны восседали поодаль: то ли не желали смешиваться с презренной мелюзгой вроде скворцов, то ли брезговали соседством машины. Я близился к трактору, и он подползал ко мне. Я различил в кабине лицо механизатора, и тот тоже смотрел на меня. Трактор остановился. Из кабины выскочил невысокий, широкоплечий человек, и я узнал его. Мы стали друг против друга.
— Здорово, Антанас, — я снял перчатку и протянул ему руку; шевельнулась память, и кровь кинулась мне в лицо. — Не узнал.
— А я — сразу! — проговорил он, пожимая мою руку своей короткопалой и железной пятерней. Я с детства знал эту его железную силищу, и сейчас от нее у меня мурашки побежали по спине. — Пришел посмотреть на свой дом?
— Точно.
— Садись, подвезу.
Мы втиснулись в кабину и прикатили на двор. С волнением оглядывал я нашу усадьбу: все выглядело как и прежде, мне почудилось, что я просто-напросто возвращаюсь к себе домой. Но стоило открыть дверь, как шибануло чужим жильем, и от этого больно сжалось сердце.
— Это Норвайшас, — кивнул в мою сторону Антанас, когда навстречу поднялась пожилая женщина.
— Какой Норвайшас? — не поняла хозяйка.
— Тот, у кого избу купили.
— Что-то я его не видала, — подивилась женщина.
— Он в Вильнюсе живет, работает в министерстве, большой начальник и многое может, — болтал Пиктужис, подмигивая мне. — Так что учти, поднеси нам капельку.
Женщина что-то пробурчала, и непонятно было, то ли она согласна, то ли нет.
— Поищи, мамаша, да поскорей, — настаивал Пиктужис. — Задрогли: ветер-то какой бешеный. А он — городской же человек.
Спросив у хозяйки разрешения, я обошел дом. Это была обычная деревенская изба, которую можно обойти кругом. Ни следа нашей былой жизни. Вещи, утварь, какие-то предметы, развешанные по стенам тряпки — все было чужое.
«Твой родной угол, где ты появился на свет, по которому тосковал и который по сей день тебе снится, — совершенно чужой тебе. Он служит другим, как служил и тебе, и никогда ему не дождаться тебя. Даже живая тварь — скажем, лошадь или та же собака, переходя к другому хозяину, какое-то время спустя не признает прежнего, смотрит как на чужого. Что уж говорить об этих деревьях, что шумят во дворе, о старой ели, о стенах ветхого домика — ведь это предметы, мертвая материя! Покуда мы с ними, мы внушаем себе, будто они — часть нас самих, а когда нас при них нету, то и они не наши. Им, как и рекам, горам, лесу, совершенно безразлично, на каком языке звучат их имена — на нашем или на чужом. Так и мы сами, и все, что имеет к нам отношение, живо в нашем представлении, пока существуем мы сами, а когда нас больше нет...»
И тут ход моей мысли резко оборвался. Я находился в чистой горнице, в бывшей моей комнате, чужой и холодной, с запахом безжизненной пустоты и мышиных испражнений. Газеты на стенах совсем пожелтели, буквы вылиняли, но все еще можно было разобрать название: DAGENE NYHETER. Нет, никто из наших не побывал в этой стране, о которой было известно, что она лежит за морем, никто понятия не имел о языке ее жителей. Шведские газеты отец привез для оклейки стен в войну, купил по дешевке в какой-то джюгайской лавочке, куда они попали еще до войны как оберточная бумага. Вот и вся детская сказка о загадочной северной стране, что за лесами, по ту сторону Балтии!
А Пиктужис восседал за столом, где уже стояла бутылка самогона, закуска. Три стопки наполнены: он да хозяйка дожидались меня.
— Что, Норвайшас, может, надумал вернуться? — шутил Антанас.
— Больно ему надо, — покачала головой хозяйка. — Уж коли кто уходит, то в деревню не возвращается. Небось не в таких хоромах проживает!
— А то воротился бы, скотину бы завел. Никто не порушит — мелиорация уж прошла. Выпас во-он какой, самогон гони в охоту, никто не заглянет. Что, разве плох? — спросил он, когда мы выпили по стопке.
От спиртного кружилась голова,
