Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев
Позади нее на тонюсеньких, точно паутинки, длинных ножках неуверенно трусило изящное существо мышастой масти. Новорожденный тоже подавал голос, но его почти не было слышно — всего лишь намек на ржание. Доверчиво и одновременно пугливо косился он на людей, на потрескивающий костер. Все обступили его. Пашка ревниво и настороженно смотрела, как люди ласкали жеребенка, ноздри ее чуть вздрагивали, в глубине утробы рождались беспокойные, нервные звуки. Жеребенок выглядел игрушечным, при каждом шаге его точеные ножки подкашивались, он с трудом сохранял равновесие.
* * *Сколько ни мудрил Виктор, второй вьюк получался тяжелым. Наваливать его на спину только что ожеребившейся Пашки было преступлением. Оставался один выход: вьючить на Воронка, сколько тот осилит. С больными ногами тридцать километров Виктору не одолеть — он рассчитывал время от времени садиться верхом и приготовил Воронку вьюки полегче.
«Ну что ж, пройду сколько смогу, — решил он. — Заночую. А завтра Гриша встретит меня на Воронке».
Пашка хитрила, не давала навесить на седло даже полупустые сумы. Ей постоянно нужно было видеть новорожденного: едва он терялся из виду, кобыла беспокойно крутилась и ржала. Да еще пауты допекали ее, она пыталась даже хватать их зубами на лету. На жеребенка пауты почти не садились. Их больше привлекали пропахшие потом старый мерин и кобыла. Зато если уж паут прокусывал жеребенку шкуру, тот испуганно шарахался.
Наконец Пашку завьючили. Гриша решил вести ее в поводу, иначе она не тронется в места. Воронка можно было не привязывать: старый мерин сам пойдет следом за кобылой. Виктор только подобрал аккуратнее повод и обвязал вокруг шеи, чтобы Воронок невзначай не заступил в него.
— Трогай! — скомандовал Виктор.
— Постойте! — вскричал Каберов. Все оглянулись на него: он сидел в тени сосны на ступице от старого колеса, когда-то брошенного здесь. На Каберове надет толстый шерстяной свитер и брезентовая тужурка — видимо, он думал спастись этим от паутов. — А как же я? — недоуменно спросил он. — Я не могу идти пешком.
Внезапно Виктор испытал болезненный и жгучий зуд в ладонях. Видеть побагровевшее лицо Каберова было невыносимо.
— Не можете идти — оставайтесь. Продукты в балагане есть. Дня через три Гриша поедет домой, отвезет вас на станцию, — раздельно, чуть ли не по слогам, произнес он.
— Издеваться можете над другими. Я не позволю! — лицо Каберова, казалось, вот-вот лопнет от прилива крови.
— Пускай на Пашку садится, она попрет, — вмешался Гриша.
Вспышка ярости еще не погасла, но Виктор взял уже себя в руки. От неутоленной злости дрожали руки, он напряженно сжимал и разжимал пальцы и не смотрел, как Путинцев и Ступой подсаживали Каберова на кобылу. Та сердилась и не стояла на месте.
— Не верти башкой! — кричал на нее Гриша.
Каберов взгромоздился поверх вьюка. Седло было без стремени, ноги в тупоносых ботинках свешивались по бокам, будто неживые. Из-под задранной штанины выглядывал коричневый носок и резиновая подвязка, какие теперь редко кто носит. Гриша хотел отдать Каберову повод, но тот никак не отважился освободить рук — мертвой хваткой вцепился в Пашкину гриву. Мальчишка усмехнулся и неприметно подмигнул Виктору: «Будет потеха».
Караван медленно двинулся по тропе. Впереди шагал Гриша, держа в поводу беспокойную кобылу: Каберов так и не рискнул выпустить из рук лошадиную гриву.
Ступов и Путинцев, обмахиваясь ветками, шагали позади Воронка. Они разморились на жаре и не знали, как спастись от мошки. Обоим было не до разговоров, судьба Каберова, который мучился, сидя поверх вьюков, не волновала их, они и не глядели на него.
У Виктора скоро заныли икры и засвербило правую подошву, будто огнем жгло. Он едва доплелся до валежины, на которой наметил посидеть. Ему не стало видно остальных. От мошкары в воздухе не переставало звенеть. Небо было уже не таким чистым, как утром, на нем кучками появились ослепительно-белые облака. В отдалении на перекате еле слышно шумела речка.
Отчего-то именно вот такая полуденная тишина воображалась ему каждый раз, когда он в городе вспоминал тайгу. До полудня, правда, было еще далеко — начало одиннадцатого часа, — но тишина все равно была полуденной. Ни рано утром, ни вечером такого напряжения в природе не бывает.
Он был уверен, что не увидит сегодня остальных. Это даже радовало его: не хотелось встречаться с Каберовым. Ночевать в тайге одному было не в диковинку. Он еще накануне предвидел такую возможность и положил в свой рюкзак немного продуктов и котелок. Переночует у костра за милую душу. С передышками он надеялся пройти километров десять. Боль в ноге затихла.
Виктор пересекал заболоченную низину. На мари враскидку стоял мертвый лес, весь из голых стволов с опавшею корою. Можно подумать — такими и выросли эти лиственницы. Глазам делалось больно от слепящего алюминиевого блеска ягеля — им сплошь было покрыто все болото.
Ноги отказали ему на середине мокрой пустоши. Присесть негде — всюду вода. В стороне от тропы из почвы выпирала заросшая мохом глыба. Он пробрался к ней и лег на сырой скользкий верх камня. Нарочно не снял рюкзака, чтобы не касаться спиной холодной глыбы. Даже июльское солнце не прогрело ее. Ноги отходили медленно. Встретил бы его сейчас кто из тех, с кем он вместе работал, своим бы глазам не поверил: Нукеров, не одолев и трех километров, лежит пластом и кривится от боли. Прежде для него и пятьдесят километров по тропе не были расстоянием — бывало, и больше проходил за день. Сейчас и самому не верилось: было ли это на самом деле?
Он считал, что намного отстал от обоза, но когда, отдохнув, начал подниматься вверх по тропе, — здесь она извивалась среди сосен на южной покати сопки, — неожиданно услыхал лошадиное ржание и Гришин окрик:
— Хвороба чертова, не верти башкой!
Гриша держал чубарую под уздцы, Ступов и Путинцев поправляли вьюк, съехавший на бок. Каберов,
