Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Мальчишка расплылся в счастливой улыбке. В свои тринадцать лет он был куда бойчее: тогда бы он не стал ждать, пока Виктор вспомнит про него, — давно бы уже повис на шее.

— Тебя не узнать. — Виктору хотелось как-то загладить вину. Он за все время, когда переписывался с Бакшеевым, ни разу не вспомнил про мальчишку.

— Вытянулся, — сказал старший Бакшеев. — Все вас вспоминал: посоветоваться хочет, куда на будущий год поступать.

В чуточку раскосых чалдонских глазах шестнадцатилетнего парня светилось прежнее восхищение геологом. Ни в каком совете он не нуждался. Ждал одного, чтобы Виктор одобрил его выбор — только на геологический. Зато у самого Виктора не было теперь той убежденности. Одно дело советовать пацану, другое взрослому парню. А может быть, неуверенность возникла из-за болезни: сам на работе охромел, а другому советуешь.

Виктор смущенно развел руками.

— Никуда он не поступит — троек нахватал, — сказал Иннокентий.

— Подумаешь, тройки, — пробасил Гриша, — по немецкому, по литературе да по русскому. По остальным четверки, а по математике с физикой пятерки. На геологическом литература зачем?

— По-твоему, выходит: геологу можно быть неграмотному? — спросил Каберов.

— На сочинении срежешься, никуда не примут. Так что нажимай на грамматику — черт ее придумал, — посоветовал и Ступов, разливая водку.

— Ведущие — математика и физика, — защищался Гриша. — Ну, химия еще.

— Что верно, то верно: на математике с физикой любая профессия держится, — на этот раз поддержал его Каберов. — Но хороший специалист должен и писать грамотно.

Ступов всем придвинул налитые стаканы. Он сочно улыбался, причмокивал и потирал руки. Но заметно было, что делал это не столько от нетерпения, сколько по привычке.

При электрическом свете казалось, будто за окнами черным-черно. На самом деле ночь была светлая — в раскрытую дверь виднелся блеклый и чуточку розовый окоем.

— Но ведь образование нужно не за тем только, чтобы получить специальность.

— А для чего еще? — Каберов взглянул на Путинцева с неприязнью, словно вдруг узнал в нем своего давнишнего врага.

Гриша — он было уже вышел в сени — вновь заглянул в избу.

— Папка, куда опять старая подпруга запропастилась?

— Всегда у тебя так, утром запрягать, а он не знает, где сбруя. В стайке — где же еще быть.

Гришины шаги удалялись, донесся скрип отворяемой двери сарая. Все почему-то внимательно прислушивались к этим затихающим звукам, таким отчетливым в ночи.

— Худого про парня не скажу, — похвалился Иннокентий. — Боюсь, в городе не избаловался бы. И отпускать жалко от себя, а подумаешь, так не вековать же ему возле нас посреди болота.

— А у меня дочь кончила школу — не решила, куда поступать, — сказал Каберов. — Ей, видите ли, не специальность нужна — образование. — Он опять недружелюбно взглянул на Путинцева, словно заподозрил, не тот ли внушил его дочери эту мысль. — Чужих детей легко воспитывать. Свои-то есть?

Путинцев неожиданно растерялся.

— Как вам сказать… Дочь у меня растет. Тоже нынче должна поступать. Я ведь к тому… — он как будто оправдывался перед Каберовым, говорил с запинкой, — нельзя же так утилитарно смотреть на образование. Это в нашу пору со школы внушали: учиться необходимо потому, что в жизни потребуются знания — ремесло, специальность осваивать. Время другое было. А мы до сих пор этих же взглядов держимся. Образование должно еще и жизнь украшать, делать ее полнее, разнообразнее. Важнее привить детям тягу к знаниям, к искусствам. А научиться, чему необходимо, не так уж сложно.

— Пустые слова, — отмахнулся от него Каберов. — Окончит вуз, получит диплом, специальность, потом пускай развивается — никто не мешает.

Не будь Каберов так неприятен Виктору, он, скорее всего, поддержал бы его. Из институтов прежде всего должны выходить специалисты — тут и спорить не о чем. Но вызывающая манера Каберова говорить так, будто он один только и знает истину, невольно раздражала.

— Мы за разговором о деле забыли, — напомнил он.

Все разобрали стаканы.

Выехать рано, как наметили с вечера, не смогли — прособирались до обеда. Вовсю уже припекало, а они только уложили воз. Телега у Бакшеева самодельная — обычная деревянная рама, поставленная на баллоны от «Москвича». По хорошей дороге даже дряхлый Воронок повез бы на ней полторы тонны груза. Только хорошей дороги не ожидалось: половина пути — каменистый косогор, вторая половина — болота и старая гать. Последние тридцать километров — вьючная тропа.

Внутри ограды из земли там и сям выпирали гладкие валуны. К одному привалена колода, из которой поили скотину, на другом сложены для просушки расколотые лесины — заготовленные на тес подновить крышу сарая. Остальные камни в хозяйстве не использовались, разве что в ненастье по ним можно было скакать через лужи. Но только и луж во дворе никогда не скапливалось: почва была песчаная. Даже и в огороде картофельные гряды прорывались торчащими из земли камнями. У Бакшеева хватило сил очистить поле только от мелких обломков. А те, что остались, и трактор не выворотил бы.

Сейчас камни пригодились: на самом большом плоском валуне Виктор укладывал вьюки.

Гриша разложил во дворе дымокур и вывел Воронка запрягать. Воронок был старый и дошлый коняга. Уже тогда, три года назад, у него почти напрочь сгнили копыта — некуда было подковный гвоздь вогнать. А Бакшееву с его хозяйством без коня гиблое дело: ни на охоту сходить, ни за рыбой на заездок съездить, ни сено корове привезти.

Пашка — молодая чубарая кобыла, купленная прошлой весной, и должна была заменить отжившего свой век Воронка.

Старого мерина Виктор хорошо помнил. Сколько раз он выручал их в то лето. Конь был приметный: по темному боку, начиная от лопатки и вниз под брюхо, у него тянулась белая полоска, похожая на кварцевый прожилок. По этой примете бакшеевского мерина легко было узнать, окажись он даже среди табуна вороных коней.

Воронок сам наклонил свою умудренную голову, когда Гриша надевал на него хомут со шлеею. Пауты лезли даже в дым, мерин отчаянно мотал башкой, передергивал шкуру и беспощадно дубасил себя по брюху