Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
На другой день, в воскресенье, праздновали пуск первого электровоза.
Всюду висели объявления о том, что на лугах за рекой состоится загородное массовое гуляние, будет работать буфет, будут танцы под духовой оркестр, игры и аттракционы.
С самого утра нарядные железнодорожники парами, семьями шли и шли к переправе через Комасиху, организованной по случаю массового гуляния. Паром, как огромная подсадная утка, прикрепленная к канату, скользил от берега к берегу.
Мы к началу гулянья не успели, явились на луга, когда веселье там было уже в полном разгаре.
Киоски густо и напористо осаждали мужики. Вспотевшие и довольные, с высоко поднятыми над головами бутылками, один по одному выбирались они из людской гущи на простор, одергивали выбившиеся рубахи и направлялись всяк к своей компании.
На просторной поляне работал затейник, молодой парень с бакенбардами и усиками, в парусиновых брюках и белых туфлях. Он показывал фигуры танца, затем раскидывал руки и кричал: «И-и-и р-р-раз!..»
Особенно шумно и весело было возле аттракционов. Мы протиснулись вперед. Парень с завязанными глазами шел к шнуру, натянутому меж кустами, тыкал рукой с ножницами, резал пустоту и уходил все дальше в сторону. Пожилой мужчина задом наперед шел по бревну. Чуть в стороне девушка бегала от табуретки, черпала ложкой воду из одной тарелки и бежала к другой. Мы постояли, посмотрели, затем выбрались из тесного круга и пошли дальше.
Под развесистым осокорем расположились музыканты и почти без перерыва дули в трубы. Грохал барабан, звякали медные тарелки. Разгоряченные пары лихо отплясывали краковяк, самозабвенно топтались, выделывая фигуры танго, и вихрем, совсем уж бесшабашно кружились в вальсе. На вытоптанной площадке было тесно. Пары налетали друг на дружку, толкались, наступали на ноги, но разбираться и извиняться некогда: пока играет музыка, надо танцевать.
Музыканты играли так призывно и заразительно, что и нам захотелось танцевать. Мы отбежали за кусты, вслушались в музыку, разделились на пары и начали подражать взрослым. Чего только не выделывали мы ногами, как не танцевали, пока не выдохлись.
Представление о времени мы потеряли и чувствовали только, что сильно проголодались.
…Первые дни, заслышав гул приближающегося электровоза, мы высыпали на улицу, мчались со всех ног к линии и наперебой считали вагоны. А состав длинный, и каких только вагонов в нем нет! Тут и американки, и открытые платформы, и ледники, и каупера, и цистерны с бензином и с нефтью — всякие. Насчитывали вагонов по пятьдесят, а то и больше.
Постепенно привыкли и к электровозам, привыкли и к тому, что изба наша уж не так легко и мелко подрагивала, как прежде. Теперь она судорожно дергалась, звякала стеклами, и чудилось нам, будто под полом проваливалась земля.
…Паровозы ходить стали вовсе редко. Вместо них могучие электровозы тянули длинные составы.
Позднее машинисты приспособились водить двойные составы-сплотки: два электровоза, сцепленные вместе, тянули составы в два раза длиннее, чем обычно, и, как нам объяснил отец, в два раза быстрее перевозили груз и высвобождали путь.
От Зуевки на лошадях
— Ну вот и Зуевка! Вот и приехали, — тихо, с раздумьем сказал отец, глядя на медленно плывущие за окном желтые привокзальные постройки.
Мы вышли из вагона и, пройдя через пути, остановились у вокзала. Отец поставил на снег возле низкого палисадника тяжелую плетеную сумку, на нее положил мой узелок и закурил.
— Ты тут постой, подожди меня, — сказал мне отец, — только никуда не уходи, потеряешься, приглядывай за сумкой. А я разузнаю. Может, попутчики окажутся, договорюсь. Далеко нам с тобой ехать, сорок пять, верст, не шутка… Ну дак я пошел. Не озябнешь? — озабоченно спросил он. — Да я недолго. Есть дак есть, а нет…
— Не переживай! Я здесь побуду, — заверила я отца. Я любила, когда он разговаривал со мной, как с большой, советовался или согласия ждал. И сейчас, сколько надо, столько и буду ждать.
Отец вернулся ни с чем — это я сразу поняла по его виду.
— Как и быть — не знаю. Не озябла? — он пощупал мои руки, по плечу похлопал. — Ну и ладно. Пока не больно и студено, что вот к вечеру будет, — наговаривал он, думая о другом. — Давай не терять время, пойдем к рынку — туда все съезжаются: кто продать, кто купить.
Я глядела по сторонам, читала названия улиц, с завистью смотрела на ребятишек, катающихся с катушки. Кругом все незнакомо, машины туда-сюда едут, бибикают, прохожие рисково перед ними дорогу перебегают, торопятся куда-то.
— Здравствуй, Елизарович! Какими судьбами? — услышала я и, подняв голову, увидела улыбающегося солидного мужчину, идущего нам навстречу. И не успела удивиться, что вот в чужом, незнакомом городе Зуевке кто-то знает моего отца, а они уж трясли друг другу руки.
— Да вот, на родине побывать решили. Она, — кивнул он в мою сторону, — еще не бывала, сейчас на каникулах, вот и собрались… билет бесплатный… Рассчитываю на рынке насчет лошади попромышлять. Как-то надо до деревни добираться.
— Там договоришься. Приезжают мужики с сеном, с мясом. Девчонку-то отведи к нам. Не забыл дорогу-то? Посидит в тепле, а сам на рынок. Он рядом. Ну, счастливо! Поклон всем передавай. А я спешу, извини!
— Ступай, ступай, Александр Павлович! Спасибо на добром слове!
Отец привел меня в богатую и теплую квартиру. Дома были только дочери — школьницы. Отец поздоровался, спросил, где хозяйка, сказал, что встретил отца их, он и послал сюда, чтоб девчонка не мерзла на улице, а побыла бы здесь, пока сам расстарается насчет лошади. Те, будто нехотя, поздоровались, пожали плечами и ушли в другую комнату.
— Ты посиди тут, — показал отец на табуретку, — разденься, если хочешь, — не вспотеешь, да и легче раздетой-то сидеть. А катанки не сымай, от порога все ж таки поддувает. Я постараюсь поскорее чего найти, и поедем с тобой, покатим! На лошадях ехать хорошо. Даст бог, к вечеру доберемся. Есть захочешь, хлебушка отломи.
Сестры собирались куда-то, вертелись перед зеркалом, все поглядывали в мою сторону и смеялись, неизвестно чему. Не понравились они мне, но я виду не показывала, помалкивала, будто меня не касаются их усмешки. Я ждала отца.
Потом сестры пили чай из красивых чашек и вертели ими так и этак, опять смеялись, поглядывая на меня. А я, когда они смеялись, отворачивалась. Подумаешь! Я у Чернобровых еще не такие чашки видела, а покрасивше: фарфоровые, тонюсенькие, золотом разрисованные!
Не знаю, чего они от меня хотели? Или чтоб я
