Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Одна из сестер принесла куклу, большую, почти с ребенка, красивую, и стала водить ее по столу, раскачивая, так чтоб с ноги на ногу кукла переступала. Я рот ладошкой прикрыла, чтоб не ойкнуть от удивления. Гляжу на куклу, не мигаю. И тут услышала: «Конечно, она такой не видела! Где там? В деревне, мама рассказывала, кукол из тряпок шьют, а лицо карандашом рисуют…» — и опять засмеялись.
Я проглотила подкативший к горлу ком, заморгала часто, чтоб слезы не покатились, и уж готова была развязать свой узел и показать им куклу, которую мне на день рождения подарили! «А то — из тряпок!.. Не видала никогда! Сами-то вы из тряпок!» — хотелось мне им сказать, да не стала я с ними связываться.
В сенях послышались голоса. Первой вошла хозяйка, полная и приветливая женщина, на маму чем-то похожая, только хорошо, по-богатому одетая. Увидела меня, поцеловала в щеку:
— Ты, милая, так и сидишь у порога, как сиротка? Вот так погостила! Вот так да! А вы, кобылы, наверное, девчонку и чаем-то не напоили? Бессовестные! Вас бы так! В кого только такие и удались?
За нею вошел отец и еще двое мужчин, в тулупах, возбужденные, раскрасневшиеся, принесли с собой холод, в избе сделалось тесно и шумно.
Отец обратился ко мне, уж не плачу ли я, и бодро сказал:
— Сейчас поедем! Вот выпьем по стопочке на дорожку — и поедем. Они еще дальше, до Ключей едут, так что нам с тобой самые наилучшие попутчики.
Когда мы вышли на улицу, лошади, запряженные в широкие крепкие сани, мотая головами, с хрустом жевали сено, топтали снег и шумно фыркали. Мужики разместились в одних санях, мы с отцом в других. Отец раскинул мохнатый тулуп, усадил меня, как принцессу, под мышку сунул бутылку с топленым молоком, чтоб не замерзло, велел завязать уши у шапки и поверх накрыл большой клетчатой шалью, подоткнул кругом, на колени поверх тулупа положил мой узелок — все поддувать меньше станет, а сумку поместил в головке саней. Усадил он меня и пошел к мужикам. Они неторопливо закурили, весело переговариваясь, чему-то посмеялись и развернули первые сани.
Отец проворно сел рядом со мной, расправил и натянул вожжи, присвистнул, чтоб лошадь настигла напарницу, да и шла-бежала бы не отставая.
Отмелькали городские дома, сани тряхнуло на переезде, и дальше поехали вольно, весело. Отдохнувшие лошади бежали резво, мягко цокая подковами о накатанную полозновицу.
Я из своей норки смотрела на вершины бегущих встречь елей с крестиками на тоненьких макушках, на бесцветное зимнее небо, на белый снег, испятнанный заячьими и птичьими следами, на солнце, высветлившееся из холодного тумана. Оно плыло-катилось по просторному небосводу, не отставая от нас. Подо мной, едва слышно, шуршало и потрескивало сено.
«Хорошо-то как! Как хорошо так вот ехать, ехать!.. Можно думать о хорошем или вовсе не думать, а только смотреть да слышать умиротворенный скрип полозьев, цоканье копыт… Счастливая я! Счастливая, ох, счастливая!» — улыбалась я своим мыслям.
— Ты не озябла? — наклонился ко мне отец. — Дремать только не вздумай. Шевелись.
Я только весело кивнула отцу, крепче прижала к себе узел да пошевелила пальцами ног в валенках.
Когда повернулась на бок — отца в санях не было. Он шел рядом, в тулупе до пят, большой, округлый воротник поднят, и из-за него видна была лишь макушка шапки. Я смотрела на отца и удивлялась: какой он, оказывается, большой, какой широкий в плечах! Как Илья Муромец! А он шагал и шагал, снег поскрипывал под его валенками; из-под копыт коня летели в стороны обледенелые снежные комья.
Мужики с передней подводы оглянулись на отца и тоже слезли с саней, грелись на ходу. Просвечивающий светлый березник хороводом кружился по снежному ровному полю. Иногда он сменялся густой, темной стеной ельника, а то сосняком с легкой и хрупкой медной корой.
— Есть-то шибко хочешь? — сев в сани, спросил отец. — Достань бутылку с молоком, хлебушка вот на, — порывшись в сумке, он отломил горбушку от пшеничного каравая. — Поешь. Хлебушко подмерзнуть успел — все ж таки зима, дак откусывай помаленьку и молоком запивай.
Подмороженный хлеб — это очень вкусно, а если еще с молоком!.. Я обгрызала стылые края горбушки, чтобы и середку подморозило, неловко пила из горлышка молоко, шмыгала носом и думала, как еще больше люблю отца, хотя уж сильнее любить невозможно.
Лошади все так же мягко и размеренно цокали копытами по зимней укатанной дороге, отфыркивались, мотали головами и шевелили ушами. Тени от леса делались длинней и гуще. Мы переехали реку, далеко обогнув темное пятно проруби. «В этом месте река виляет, не застывает подолгу, лед и средь зимы ненадежный, случаются промоины — недолго и до беды, уж лучше объехать», — пояснил отец.
Впереди раскинулось село. Лошадей остановили возле большого дома, и один из попутчиков позвякал кольцом, что было укреплено в дверях. Появился старичок, сказал: «Доброго здоровья!» и проворно развел двустворчатые ворота. Мужики ввели коней в сумрачный двор, зацепили вожжи за крюк в стене, дали лошадям сена и, постукивая валенками о деревянный настил, направились вслед за хозяином. Отец извлек меня из тулупа, легонько подтолкнул в избу.
В чистой и просторной избе пахло квашенкой, дымком, который шел из самоварной трубы, чем-то очень знакомым, домашним. Мужики обирали с усов куржак и сосульки, тулупы горой свалили у печки и поверх раскинули мою шаль, а катанки прислонили к шестку. Неторопливо принялись выкладывать из холщовых сумок дорожные припасы: сушки, вареное мясо, яйца, сахар. Хозяин доставил на стол булькающий самовар.
Разговаривали за столом мало, ели проворно и помногу, по пять-шесть стаканов чаю с молоком выпили. Отец раскраснелся, отодвинул стакан, поблагодарил хозяина за угощение, перекрестил лоб, на меня взглянул, мол, ешь как следует, и, отойдя к порогу, свернул цигарку.
Хозяин положил передо мной два белых пряника, в виде рыбок: глаза и плавники красные, а по туловищу поперек иссиня-зеленые полосы. «Окуни!» — решила я. Мне очень хотелось взять пряники с собой, чтоб привезти гостинцы, но я не посмела и до пряников не дотрагивалась. Когда все выходили из избы, я оглянулась с сожалением на стол, но пряников там не было. Надевая пальтишко, я обрадованно удивилась: пряники, как по щучьему веленью, перекочевали ко мне в карман!
Отец снова закутал меня в тулуп, и мы поехали дальше. Я не представляла, сколько верст мы проехали и сколько нам еще ехать. Быстро начало темнеть, наступили холодные сумерки. Ни ветерка,
