Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Затем она, спокойная и внимательная, ходила от кровати к кровати, умывала лежачих, утирала, ласково наговаривая утешительные слова, кого причесывала, приподняв головы, перед другими держала зеркальце, пока те сами причесывались. Радио включила, сбившиеся одеяла поправила. После кормила завтраком и, только когда прибрала посуду, заглянула в каждую палату, пожелала больным доброго здоровья и сказала, что пошла отдыхать после дежурства.
В первые ночные дежурства Тоня уставала до звона в ушах и приходила домой до того обессиленная, что наспех кое-что делала и падала от усталости, проваливаясь в тяжелый, оглушительный сон.
Однажды, закончив с уборкой в палатах, Тоня собралась попить чаю — подживить себя, да и приниматься за ординаторскую и коридор, но в дальнем конце заметила сидящего человека. Приблизилась к нему, присела к столику напротив и с тревогой спросила:
— А вы почему не спите? Случилось что-нибудь? Может, дежурную сестру позвать? Все ведь спят, отдыхают… и вам спать надо, на то и ночь.
— Да вот для всех ночь, а мне бодрствовать. Не спится мне ночами, не могу — удушье донимает… Вот и сижу, дежурю, так сказать. Бывает, кто пить попросит, или судно, или… Услышу, принесу, сделаю, что требуется, уберу… А спать не могу. Первое время, когда ты здесь появилась, стеснялся маячить на глазах, то в одной палате пересижу, то в другой… Да ведь не иголка, живой человек, все равно не спрячешься… Да и зачем скрытничать-то? Ты, думаю, понять можешь — болезнь есть болезнь…
Тоня слушала его неторопливый разговор, а сама то и дело посматривала на продолговатые подушечки — подлокотники в длину руки от локтя до кисти, на которые он уложил свои руки.
— Твердо рукам на голом, да и холодно от клеенки, — перехватив ее взгляд, пояснил он. — Вот я и смастерил себе их. На табуретку подкладываю старое одеяло — кастелянша выдала, под руки их и сижу-посиживаю, как попик. Когда читаю немного, глаза быстро устают. Или думаю, жизнь свою перебираю, а то письма пишу… в уме. Дли-инные, подробные. А писать-то мне, пожалуй, и некому. Супруга умерла давно, скоро уж десять лет как тому. Сын далеко. Пишет редко. Моих писем, думается, и вовсе не ждет. Ну, сама посуди: чего же я ему интересного написать могу? Что хвораю? Что ночами не сплю? Так дело такое стариковское, и тут уж ничего не попишешь, как говорится. Вот, думаю, если бы писать умел, как другие, которые книги пишут, складно и ладно, написал бы, как на войне жил, как воевал, стрелял, как в нас стреляли, как копал, как хоронил, как… в общем, все по правде описал бы, обо всем. Чтоб никому после этого воевать не захотелось… Да вот дело не за большим — способности не имею. В разговорах или за делом время, конечно, быстрее бы шло, но опять же дела подходящего, чтоб посильного и с пользой, здесь не находится… Тебя бы вот подменил, да не смогу, не получится. Разговаривать ночью не с кем. Ночами все нормальные люди спят, ты правильно говоришь. Я один — бессонная коломашка, сижу вот как истукан… А тебя спросить хочу: что же, работы тебе другой не нашлось? Чего хорошего за нашим братом — стариками — ходить? Воздух спертый, все мы не больно ласковые да веселые, только и знаем, что ворчать да кашлять, ну, и стонать, конечно, жаловаться…
Тоня гладила его по рукам, с ласковой жалостью в глаза ему глядела и улыбнулась:
— Зовут-то как?
— Иваном.
— А по батюшке?
— Николаевич.
— Очень приятно. А я — Тоня. Есть и отчество — Егоровна. Но все всю жизнь: Тоня да Тоня… Так и привыкла. Так и ты… так и вы зовите — просто Тоня. Я уж год как на пенсии. А непривычно без дела. Иной раз, куда и девать себя, не знаю. Вот и решила поработать. А до пенсии работала няней. Сначала в детском садике, потом в детской больнице. Все с детишками… Надеялась все, утешала себя: а вдруг… — Тоня закусила губы, не договорила, опустила голову. А Иван Николаевич не заметил, как дрогнул ее голос, и, чтоб не дать разговору прерваться, опросил:
— Так до самой пенсии в няньках и проработала?
— Так и проработала. Больные люди, особенно дети, сильно в помощи нуждаются; и тогда сам себя вроде необходимым чувствуешь.
— А до войны? До войны чем занималась?
— До войны? Училась. Восемь классов закончила. Хотела в техникум поступать, на фельдшера учиться. Но тем летом война началась. Поступила вместо техникума в швейную мастерскую. Шила варежки, потом выучилась белье нательное шить, мужское, для фронта, и маскхалаты. А потом… Да много чего было потом, — отмахнулась Тоня, — только ничего интересного. И вспоминать неохота… В марте сорок третьего года на войну подалась — Гитлера бить!.. Ну, как подалась? Как-то приехал двоюродный брат — он в горсовете работал до войны — и собирал нас, девчонок, в специальный отряд, вроде бы зенитчиков из нас сделать собирались и отправить под Ленинград. До места мы так и не доехали — состав наш разбомбили немцы. Многие погибли. Очень многие… А я вот живая осталась. Живучая оказалась… Потом почти полгода с войны-то пешком домой и шла…
— Как это? — изумился Иван Николаевич.
— О-ох, начать рассказывать, так ни ночи, ни дня не хватит, дорогой Иван Николаевич. Не стану тревожить твою память на ночь глядя. После. В другой раз. Ты давай отдыхай. Посиди, если хочешь, а то ложись. А я за дело.
С этой поры каждый вечер Иван Николаевич с нетерпением ждал, когда придет на дежурство Тоня. Он жалел, конечно, что она вместо того, чтобы спать спокойно, как полагается всем добрым людям, каждую ночь на дежурство идти должна, ухаживать за ними, убирать… Опять же, сама согласилась работать ночной нянькой… Знала, на что шла… Он вроде бы искал и находил сам себе оправдание: ей тоже на дежурстве спать не полагается, а он так стосковался по разговорам, так устал молчать или сам с собою разговаривать, вот и обрадовался, что наконец-то бог послал хорошего человека и он наговорится от души, раз выздороветь не суждено…
Тоня это чувствовала. Ей нестерпимо жалко было видеть этого больного, уставшего от бессонницы и одиночества. Всякий раз она еще издали различала его сутуловатую, широкую фигуру в конце коридора, за столиком или узнавала его по походке, замедленной,
