Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Она ловко и не по годам быстро управлялась с делами, даже успевала носки кому выстирать, платки носовые, бинты поправить, ногти остричь, и больные, как обласканные дети, вздыхали облегченно: «Спасибо тебе, сестрица!» — говорили, а заметив, что у нее появилась в делах передышка, тоже норовили поделиться своим: кто письмо получил, кому врач пообещал скорую выписку… Да мало ли есть у людей что сказать отзывчивому человеку, поделиться радостью или печалью.
Иван Николаевич терпеливо ждал, когда наступит для Тони время короткого отдыха, наблюдал за нею со своего обычного места у столика в конце коридора и оживлялся, когда она приносила чайник, стаканы, сахар и они принимались неторопливо пить чай и разговаривать.
— Ну, давай рассказывай дальше, — просительно смотрел Иван Николаевич на Тоню. — Ты в тот раз со мной так хорошо поговорила, ровно теплым одеялом накрыла… Я наутре даже поспал маленько! И сон хороший привиделся! Да-авно-о, ох, как давно я уж никаких снов не видывал, а тут вот… Как я понял, зенитчицей ты так и не успела побывать? Ну и хорошо! И слава богу. Не женское это дело — воевать… ни зенитчицей, ни пулеметчицей, — вздохнул Иван Николаевич, задумался. — В сестрах милосердия, конечно, на всякой войне нужда была, тут уж ничего не поделаешь. А чтоб убивать! Избави бог!.. В каком это месте-то вас бомбили — не помнишь? Давно дело было, забылось?
— Да не-ет! Видится сейчас мне то время яснее, чем вчерашний день, и не забыть мне про то никогда. А вот место точно назвать не могу, не знаю. Погрузили нас тогда в теплушки и повезли. Тесно, душно, окошки маленькие высоко — разве чего увидишь? Двери отпирать пока не велели. Ехали-ехали, и вдруг ка-ак все кругом заскрежетало, заскрипело!.. Дверь куда-то отлетела… Вагоны горят… Паровоз с рельс сошел, по брюхо в землю зарылся. А что уж вокруг делалось! Трава горит. Рев, стоны, крики, хрипы, ругань… А разрывов все больше! То вовсе рядом, оглушительные, страшенные, то впереди, то сзади… В воздухе пыль, удушье, небо дрожит, земля дрожит… не приведи господи!.. Потом какое-то время выпало из памяти, да и из ума, видать, тоже. Опомнилась — путаюсь в каких-то кустах, а они все водою залиты… Ухватилась за тонкую черемуху — она так дугой и согнулась. Но не сломилась. Я не отпускаю. Пальцы коченеют в ледяной воде, вот-вот разожмутся. Тогда я, собравшись с силами, подтянулась и пропустила лесину себе под мышки, навалилась на нее, отдыхиваюсь, стараюсь сообразить, что делать? И тут слышу, кто-то ползет ко мне, карабкается. Узнала: это девушка эвакуированная, рядом с нами на квартире жила… Из носа кровь хлещет, глаза наружу подались… Господи! Что делать? И отпустить боюсь, и ее жалко… Прижала согнутую черемуху к себе сильнее сколько могла и принялась как бы подводить ее, направлять к девушке. Реву, а шаг за шагом все-таки к ней двигаюсь. Когда она наткнулась на вершинку деревца, остановилась, как бы перевести дух собралась, да тут и рухнула… прямо в воду… мимо лесины… Я поднять ее стараюсь, по сторонам гляжу, зову на помощь. Пока я орала, она и скончалась, так под воду и ушла… Платок зацепился за сук — вот и все, что от нее осталось…
Не знаю, сколько времени прошло, и как я да линии оказалась — не помню. От нашего состава груды обломков да железа остались. Сижу, уставилась в землю, ни пошевелиться не могу, ни оглядеться по сторонам не могу себя заставить от страха. И тут слышу, чувствую: кто-то трясет меня за плечо, по спине колотит, кричит что-то, идти куда-то заставляет. Глянула — а это брат мой стоит надо мною! Фуфайка порвана, шапки нет, глаз один заплыл… Хотела прижаться к нему, зареветь, а он все кричит мне, как оглохшей, что идти надо… обратно… домой… что вперед нельзя: фронт близко. Показал рукой, куда идти, там, мол, Калининская область начинается, в этом направлении и двигаться мне надо. Я попробовала увязаться за ним, но он оторвал меня от себя, сказал, что без сопливых обойдутся, дал немного сухарей, коробок спичек да сухие портянки. Сам решил пробираться к фронту.
Собрались мы три девчонки, с железнодорожной линии свернули на дорогу и отправились. Дорога глухая, снег еще местами размешан. Идти старались по обочинам, выбирали сначала, где посуше. Брат наказал на линию пока не выходить.
Шли-шли и увидели вдали лошадь, запряженную в телегу. Телега чем-то груженная, колеса завязли в грязи до осей. Извозчик, усталый, злой, в грязной шинели, ругался и все бил, все бил ту лошадь. А она вовсе обессилела, а может, и ранена была. А он все бил, бил… Потом лошадь задергалась, заржала жалобно так, протяжно и упала. Мужик склонился над нею, стал упряжь поправлять, уговаривать лошадь подняться, а потом и сам упал на нее да и заревел в голос…
Мы сделали круг, обошли мужика с повозкой, снова вышли на слякотную дорогу и шли долго, кажется, весь день, пока ноги подламываться не стали.
Попадались оставленные, освобожденные села, деревни. Пожалуй, уже не села и не деревни, а пепелища, груды еще дымящихся и уже потухших развалин… Ужас-то какой! Сухари мы как-то незаметно съели, скоро от голода и усталости тошнить стало, голова кружится, а ноги… как чугунные — ни ледяной сырости, ни боли не чувствуют, ступы и ступы…
Первое время боялись заходить в брошенные избы. Но голод не тетка, как говорится, и мы украдкой стали заглядывать в одну избу, в другую… Люди, жители-то, еще не вернулись: в лесах, видно, скрывались. Одна из нас на улице останется, вроде как в карауле, наблюдает, в каждый куст, в каждую развалину пристально вглядывается, а двое там, в избе… ревизию наводим, часто бесполезную. Помню, когда первый раз была моя очередь стоять на улице, страху натерпелась, думала, умру! На небе ни звездочки, ни месяца — ад кромешный! А мерещится, будто тени бесшумно двигаются… Но и там, внутри… осветиться нечем, только, когда глаза привыкнут к потемкам, начинаешь различать: голые стены, холодная полуразвалившаяся печь, пустые горшки, грязные тряпки, тление, гнилой запах… Как Мамай прошел!.. В иных избах пороховой, удушливый запах застоялся… А пищи нет. Ничего съедобного! Ни крошки! А за стенами воет, свистит, хлопают оторвавшиеся доски… Жуть.
Сжались мы как-то в одной избе в углу на кровати, обхватили друг дружку… потерянные, беззащитные, одни на всем белом свете… Уснули. Сколько проспали — не знаю, только, когда
