Путник и лунный свет - Антал Серб
– Янош Сепетнеки?
– Да.
– Что вас свело в Париже?
– Встретились в одной компании.
– И часто ты с ним бывала?
– Да. Довольно часто. С Золтаном они тоже через меня познакомились.
– И как ты находишь Яноша? Совсем особенный, правда?
– Да, совсем особенный.
Но это она так выжала из себя, что у Михая мелькнула догадка. Неужели? До чего б странно было… Но тут же дала о себе знать отменная его деликатность, и Михай подавил любопытство; если положим, так оно и есть, то нельзя больше говорить о Яноше Сепетнеки.
– Спасибо, Эржи, что предупредила, ты очень добра ко мне, и я знаю, насколько не заслужил. Не поверю, что со временем и ты могла бы так же люто ополчиться на меня как Золтан Патаки.
– Не думаю, – сказала Эржи очень серьёзно. – Не чувствую никакого желания мстить тебе. Да собственно и не за что.
– Вижу, что ты хочешь ещё что-то сказать. Что я ещё должен сделать?
– Я должна предупредить тебя ещё кое о чём, но мне очень неловко говорить об этом, ещё не так поймёшь. Ещё подумаешь, что я это из ревности.
– Из ревности? Я не так самонадеян. Знаю, что промотал все права на твою ревность.
Сам он хорошо знал, что всё ещё небезразличен Эржи. Иначе б она не приехала в Рим. Но чувствовал, что благородство требует от него не замечать, что Эржи всё ещё влечёт к нему. Впрочем, мужской эгоизм требовал того же.
– Может быть, оставим в покое мои чувства, – сказала Эржи раздражённо, – они тут ни при чём. Словом… как бы это сказать… короче, Михай, я хорошо знаю, ради кого ты тут в Риме. Янош сказал. Эта особа написала ему, что вы видели друг друга.
Михай опустил голову. Он чувствовал, что Эржи безмерно больно, что он любит Еву, но что тут скажешь, и чем замолишь, если это правда, и непоправимо?
– Да, Эржи. Хорошо, что ты знаешь. И предысторию ты тоже знаешь. В Равенне я рассказал тебе всё, что можно было знать обо мне. Всё так, как должно быть. Если бы только тебе не было так плохо…
– Оставь это, прошу тебя. Я ни словом не обмолвилась, что мне плохо. В самом деле, не о том речь. Но скажи… знаешь ли ты, кто эта женщина? Какой жизнью она до сих пор жила?
– Не знаю. И никогда не пытался разузнать о ней.
– Михай, я всегда дивилась твоей невозмутимости, но ты уже превосходишь самого себя. Не слыхала ещё, чтоб человек был влюблён в женщину, и ему дела не было, кто она, что она…
– Мне лишь до того дело, кем она была тогда, в доме Ульпиусов.
– Может ты даже не знаешь, что она совсем уже недолго пробудет здесь. Ей удалось окрутить одного молодого англичанина, который увезет её с собой в Индию. Они на днях отбывают.
– Неправда.
– Правда. Смотри.
Она достала из сумочки ещё одно письмо. Почерк Евы. Письмо было адресовано Яношу, Ева коротко сообщала о готовящемся отъезде в Индию, и что в Европу она и возвращаться больше не намерена.
– Ты и этого не знал? – спросила Эржи.
– Твоя взяла, – сказал Михай. Встал, расплатился и вышел вон. Даже шляпу забыл.
Выйдя, он некоторое время ошалело несся на неверных ногах, прижав руки к сердцу. И очень нескоро заметил, что рядом идёт Эржи, со шляпой.
Теперь Эржи была совсем другая, кроткая, перепуганная, и глаза сплошные слёзы. Едва ли не трогательная, высокая, само достоинство, дама, и как девочка, без слов идет рядом с ним, со шляпой. Михай улыбнулся, и забрал шляпу.
– Спасибо, – сказал он, и поцеловал руку Эржи. Эржи боязливо погладила его по щеке.
– Ну если у тебя нет больше писем в сумочке, тогда пойдём поужинаем, что ли, – сказал Михай со вздохом.
За ужином они разговаривали мало, но задушевно и с нежностью, Эржи была полна утешающей благожелательности, Михая смягчила боль и большое количество выпитого в боли вина. Он дивился, как Эржи всё ещё любит его; какое счастье было бы любить Эржи, и избавиться от прошлого и от умерших. Но знал, что нельзя.
– Эржи, в глубине души я так невинен в нашей с тобой истории, – сказал он. – Правда, легко говорить. Но видишь, сколько лет я делал всё, чтобы конформизироваться, и когда решил, что уже всё в порядке, и пошёл уже с миром на мировую, то взял тебя в жёны, себе в награду. И тут на меня накинулись все мои демоны, вся моя юность, и вся ностальгия, и весь бунт. От ностальгии нет лекарств. Наверно, мне нельзя было ехать в Италию. Эту страну строили из ностальгии королей и поэтов. Италия рай земной, но только так, как видел Данте; рай земной лишь пересадочная станция на хребте Чистилища, лишь потусторонний аэродром, откуда души взлетают к дальним небесным кругам, когда Беатриче сбрасывает вуаль, и душа «той страсти давней чувствует всевластье»[21].
– Ах, Михай, мир не терпит, когда человек предаётся ностальгии.
– Не терпит. Мир не терпит никакого отклонения от нормы, никакого бегства и упрямства, и рано или поздно натравливает на тебя Золтанов.
– И как ты собираешься поступить?
– Этого я не знаю. У тебя какие планы, Эржи?
– Вернусь в Париж. Теперь мы уже всё обсудили. Думаю, мне пора домой. Завтра рано утром я выезжаю.
Михай расплатился и проводил Эржи до дому.
– Так хочется знать, что тебе будет хорошо, – сказал он по дороге. – Скажи что-нибудь утешительное.
– Мне не так уж страшно плохо, как ты думаешь, – сказала Эржи, и теперь улыбка у неё была открыто надменная и довольная. – Я и сейчас живу очень полной жизнью, и кто знает, какие ещё замечательные вещи ждут меня. В Париже я немного нашла себя, и то чего искала в мире. Жаль только, что тебя в моей жизни больше не будет.
Они стояли перед отелем Эржи. На прощанье Михай еще раз хорошо оглядел Эржи. Да, Эржи сильно изменилась. К лучшему, или к худшему, кто знает. Не было той так присущей ей прежде тонкости, какой-то надлом был, какая-то внутренняя всклокоченность, что нашла своё выражение и в одежде, и в том как она на парижский манер чрезмерно красилась. Эржи стала несколько вульгарней, и как-то осенена присутствием чужого мужчины, загадочного и достойного
