Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

немцы широко применяли автоматы для облегчения работы лётчиков: автомат входа в пике и выхода из него, автомат установки горизонтального курса, автомат торможения закрылками при снижении скорости до определенного уровня. Конструкторы не ограничивались замечаниями лётчиков-испытателей, они ездили в строевые авиационные части, беседовали с лётчиками, выясняли у них нюансы, спорили с ними. В итоге всегда рождались идеи, направленные и на совершенствование боевых машин, и на создание более комфортных условий пилотам воевать на этих машинах.

В кабинет вошел дежурный офицер.

– Простите, товарищ подполковник, вы просили напомнить, у вас сегодня встреча с немецким инженером.

Савельев поглядел на часы: десять тридцать семь, встреча в полдень. Ещё есть время. Он попросил Лобова продолжать.

– Немцы совершили, если так можно сказать, революцию в авиастроении. Они довели до совершенства унификацию стандартных образцов вооружения, оборудования, агрегатов, деталей, материалов. По сути, в разных фирмах производство разных истребителей, бомбардировщиков, разведчиков осуществлялось из одних комплектующих. Вы можете себе представить, насколько это упрощало проектирование, производство, эксплуатацию, снабжение и обучение лётно-технического состава авиации?

– И экономило время и финансовые ресурсы?

– Абсолютно верно. Кроме того, все их машины отличались несравнимыми запасами устойчивости, следовательно, и безопасности полёта, живучести самолёта. И поэтому значительно упрощалась техника пилотирования. Во всех их самолётах, даже в силовых элементах конструкции машин, массово использовались литые детали из магниевых сплавов, современные полимеры, клееные и керамические материалы. А что со связью? Вы помните, когда наши истребители стали поголовно обеспечивать радиосвязью, нет? Ну и слава богу. До сих пор не все машины радиофицированы. У немцев уже в тридцать девятом не было ни одного боевого, транспортного, учебного и спортивного самолёта, не оборудованного радио. Это было просто запрещено! Все их самолёты обеспечивались высоконадёжными аэронавигационными приборами, бомбардировщики уже давно летали с автоматом «автопилот», а с сорок второго года на них стали устанавливать отличные радары. Зачем вы записываете? – с подозрением спросил Лобов.

– Да не беспокойтесь вы. Я делаю пометки для себя, некоторые термины записываю, я ведь профан в авиации. Продолжайте.

– Если кратко, я всё сказал. Нет, вот ещё что. Поглядите, насколько их машины превосходили наши в удобстве эксплуатации, в наземном техническом обслуживании, – Лобов достал из нагрудного кармана гимнастерки маленькую записную книжку, нашёл нужную страницу. – На снятие винта «Ju-88» в полевых условиях немцы тратили четыре минуты, винта нашего «СБ» – час. На демонтаж двигателя у них уходило полтора часа, у нас – четыре с половиной. Установка двигателя отнимала у немцев три часа, а у нас целых десять! Вот и попробуйте найти ответ на ваш вопрос, Александр Васильевич. Нас спасали несколько факторов: аскетическая простота боевых машин, относительная дешевизна их производства и, следовательно, всё нараставшее положительное соотношение произведённых и потерянных самолётов. Ну и, конечно, поставки авиатехники союзниками.

– Спасибо, товарищ майор, очень вам благодарен. Если позволите, можно к вам обращаться за помощью?

Лобов поднялся, сделал лёгкий поклон:

– Сочту за честь, товарищ подполковник.

На встречу с главным инженером судостроительного завода в Рослау Йоханом Бурхольдом Савельев взял только переводчицу, лейтенанта Величко, белокурую красавицу лет двадцати пяти. Она упросила начальника разрешить ей ехать в штатском, очень, видимо, хотелось покрасоваться перед офицерами и немцами своей безукоризненной фигурой. Появившись перед выходившим на улицу Савельевым в летнем платье без рукавов и с глубоким декольте, Величко сделала книксен и спросила томным голосом:

– Ну, как я вам, товарищ подполковник?

Савельев бесцеремонно оглядел её снизу вверх и, улыбнувшись, ответил:

– Лучше не бывает. Поехали.

На ступеньках крыльца Савельев лоб в лоб столкнулся со старшиной Кулешовым, разодетым, словно на парад: в новом мундире со всеми орденами и медалями, в синих офицерских галифе и офицерских же хромовых сапогах. Бросив острый оценивающий взгляд на переводчицу, доложил, вскинув руку к козырьку фуражки:

– Товарищ подполковник, старшина Кулешов прибыл в ваше распоряжение для прохождения службы.

Савельев схватил старшину в охапку, трижды расцеловал.

– Здорово, брат Кулешов! Рад снова видеть тебя. Честно скажу, скучал. Готов к работе?

– Так точно, товарищ подполковник, готов. Машину принял. Кто такая? – он скосил глаза на Величко.

– Лейтенант, переводчица.

Все трое направились к стоявшему рядом «виллису», надраенному Кулешовым до блеска по случаю приезда. Тут Савельева окликнул подбегавший зампотылу майор Кубацкий:

– Товарищ подполковник, докладываю: шифрограмму о литерном составе получили, я распорядился начать погрузку фюзеляжей и плоскостей на наши грузовики и под охраной потихоньку двигаться к железнодорожной станции.

– Молодец, Михаил Иванович. Я вам в помощь майора Лобова выделил. Пусть проследит за погрузкой. Он лучше нас знает, как грузить, чтобы не помять изделия. Буду в штабе часа через два.

Пока офицеры говорили, Кулешов вновь тяжёлым взглядом окинул переводчицу. Та, закинув ногу на ногу и разметав руки по спинке сиденья, удобно разместилась сзади. Кулешов подошёл к ней сбоку и прошипел:

– Слышь ты, кукла, сядь нормально. И не вздумай пялить бельмы на подполковника, он женат.

– Да как вы смеете, – встрепенулась переводчица, задыхаясь от возмущения, – как вы смеете так говорить с офицером?!

– Я тебя предупредил, потом не обижайся.

Величко скуксилась, большие красивые глаза блестели, переполненные слезами. Она забилась в угол сиденья и отвернулась в сторону. Савельев, ничего не заметивший, привычно плюхнулся на переднее сиденье, установил ППШ с рожковым диском в гнездо у двери и, похлопав водителя по спине, весело произнес:

– Ну, Кулешов, поехали.

14

В палате было душно. Июльская жара через настежь открытые окна заползала под нижнюю рубашку, простынь. Подушка взмокла от пота. Лежать стало невмоготу. Баур кое-как уселся в кровати, подложив под левый локоть одеяло с подушкой, и написал новое письмо жене:

«Милая моя Мари, добрый день!

Хотелось бы думать, что у тебя и наших девочек он, действительно, добрый. Пишу, видимо, уже двадцатое безответное письмо. Мари, вины твоей в том нет, я это знаю. Просто русские не пропускают мои письма к тебе, маме, брату, сестрам. Я не знаю, зачем они так делают. Некоторые мои коллеги по несчастью плена и ранения, тоже генералы, стали получать письма из Германии. Возможно, русские полагают, что я, личный пилот фюрера, как-то связан с каким-то мифическим Гитлером (они считают, что фюрер чудесным образом спасся и находится вне пределов Германии), могу сообщить ему некую секретную информацию. Бред, конечно. Но факт остается фактом, переписки я лишен до сих пор.

Кормят хорошо. Признаюсь, я плохо представлял себе русскую кухню. Конечно, лагерный госпиталь не ресторан, но питание разнообразное. Мне особенно нравятся их супы: щи, борщи, с макаронами. Но вот немецкий густой гороховый суп гораздо вкуснее. На второе подают отличные каши со