Заставь меня Не любить. Исповедь - Маргарита Аркадьевна Климова
— Что ж, — поднялся и дёрнул цепь, вынуждая встать на четвереньки и подползти к ноге. — Пойдём ужинать, сучка. Пора отрабатывать долг.
Глава 5
Тонкие швы ламината расползались мутными нитями, в колени нещадно впивался мелкий песок, ладони царапались о металлическую окантовку ступеней. Я ползла, скорее всего по инерции, подтягиваясь за поводком, дёргающим вперёд. Кажется, из-за отсутствия зрения в отёкших от слёз глазах, болезненно обострился слух, ловя каждый шорох, далёкие голоса, ненавистное бряканье цепи, звон посуды и столовых приборов, одуряющий стук моего сердца.
Пульсирующее давление грозило разнести голову, и я мечтала провалиться в обморок, отключиться от кровоизлияния в мозг, переломать себе конечности, лишь бы как-то притормозить грядущий позор. Видно, мои стенания были услышаны. Рука неловко соскользнула с лестничного пролёта, ноги подломились, стремясь по наклонной вниз, бок полоснуло острым краем мраморной облицовки.
Почему-то совсем не испугалась падения. Наоборот, понадеялась, что оно станет фатальным. Сверху раздался отборный мат, резкий рывок сдавил шею, перекрыл дыхание, удерживая голову на весу и тормозя набирающее скорость сползание.
— Дура, блять… — ещё один рывок, выкручивающий позвонки и лишающий возможности шевелиться, пинок ботинком под бедро, приказывающий собраться в кучу. — Ходить разучилась?
Захрипела, судорожно схватилась пальцами за грубую кожу ошейника, ломая ногти в попытке отодрать его и пропустить немного воздуха. Почувствовала крепкий захват под рёбрами, и следом устойчивую поверхность под попой. Подтянула ноги к груди, закрываясь от внешней угрозы, и сглотнула вязкую слюну, морщась от спазма в напряжённом горле. Я больше не знала этого Игната и не представляла, что ещё можно от него ожидать.
— Поднимайся, — рявкнул, дёргая цепь. — Нечего сидеть.
Собралась с силами, как мантру твердя себе ради чего я ползу голой по лестнице, перевалилась на колени и продолжила спуск в ад. Я смогу. Достаточно только отстраниться от реальности, закрыть глаза, заткнуть уши, представить, что вокруг никого нет.
На ровной поверхности Игнат ускорился, вынуждая быстрее перебирать коленями. Тело покрывалось ледяной испариной, лицо горело, стылая кровь еле продиралась по венам. Состояние, когда не понятно — холодно тебе или жарко. До столовой доползла в невменяемом состояние, то ли на грани обморока, то ли приблизившись к стадии сумасшествия.
— Господи, Игнат, ты с ума сошёл? — сквозь густое марево ввинтился визг тёти Поли. Где-то на периферии булькнул непонятный звук, изданный, скорее всего, Марией. — Ирочка, доченька. Как же так…
— Ты забыла своё место, Полина?! — приложился кулаком по дубовой столешнице Немцов, повышая голос и одновременно подтаскивая меня к ноге. — Твоя работа прислуживать! Вот и прислуживай молча!
— Когда ты стал таким? — прошептала Поля, сдавленно всхлипывая. — Отец устал в гробу переворачиваться.
— Ничего. Движение жизнь. Правда, не про него, — зло хохотнул Игнат, скрепя деревянными ножками. — Накрывай на стол.
Немцов сел на стул, перекидывая цепь на спинку, взял стакан с водой и, как будто происходящее норма, спокойно его опустошил, гулко глотая живительную жидкость. На мгновение промелькнула мысль попросить попить и смочить пересохшее горло, но сразу её отогнала. Не самый лучший момент, чтобы привлекать к себе внимание. Апофеозом тихого, семейного ужина стала тарелка с едой, небрежно поставленная на пол передо мной.
— Ешь, шавка, пока хозяин добрый, — с издёвкой обронил Игнат, двигая миску мыском ботинка, пока она не упёрлась краем в мои колени.
От доброты хозяина тошнота подпёрла к глотке. Если, зайдя в дом, запах мяса показался божественным, то сейчас от специй, чеснока и трав только мутило, накапливало кислую слюну и вызывало полное отторжение к пище. Я не знаю, с кем Немцов привык играться, кого кормил как собаку на полу, но мне кусок не лез в горло. Как вообще всё это можно сносить, набивать желудок и культурно потягивать вино.
Смотрела невидящим взглядом в расплывающееся блюдо, ссутулившись и стараясь хоть немного прикрыться волосами, повторяла причину своего положения и отсчитывала секунды до конца этого вечера. Время, на удивление, замерло. Время, вообще, странная штука.
Когда тебе хорошо, когда ты смотришь на закатный горизонт, раскрашенный яркими мазками уходящего солнца, сидя на берегу моря, когда рассекаешь дорожку в бассейне, и прохладная вода приятно обволакивает тело, держа его в невесомости, когда несёшься на автомобиле по пустынной трассе, соревнуясь скоростью с неугомонным ветром, оно стремительно осыпается песком, не позволяя зависнуть в вечности.
Сейчас же минуты растянулись в часы, в сутки, в неопределённую, резиновую субстанцию, облепившую кожу противной, вязкой плёнкой. Ощущала себя поруганной, изнасилованной и выставленной на стеклянной тумбе для всеобщего обозрения.
— Жри давай, сука, — в бешенстве процедил Игнат, пиная тарелку ногой и переворачивая её, — пока дают нормальную еду.
Мясо, овощи, брускетта с паштетом расползлись по тёмной плитке абстрактной картинкой чудаковатого художника. Не с первого раза подцепила задеревеневшими пальцами стручковую фасоль, подкатившуюся к бедру, поднесла ко рту и, склонив ниже голову, зажала в кулаке, старательно впустую двигая челюстью.
Почему-то была уверена, что стоит сделать лишнее движение, разозлить ещё больше Немцова, и он применит силу, скорее всего, пройдётся по мне кулаками. Несколько раз проделала тот же манёвр, изображая привычное поедание ужина и давясь слезами. Боже, когда же закончится этот день.
— Смотрю, ты уже сыта? — небрежно заметил Немцов, поднимаясь и наматывая на запястье поводок. — Сучку надо выгулять.
Мне только оставалось тяжело вздохнуть, пошевелиться на затёкших ногах и поползти следом, молча превозмогая болезненные покалывания миллиона мелких иголок под кожей. Игнат протащил меня по всему дому. Позанимался в спортзале, посмотрел телевизор, пару раз вышел покурить на неотапливаемую террасу. И всё это время я послушно сидела на полу, ожидая, пока хозяину надоест скрашивать свой досуг. Иногда он похлопывал меня по макушке, как послушную псину, ждущую ласки, только как-то остервенело, брезгливо, со злостью.
Наверное, нужно было поблагодарить Полину за то, что по дому не бегала любопытная прислуга ради просмотра новой зверушки Немцова. Большее количество осуждающих, насмешливых взглядов я вряд ли бы вынесла. И так мне мерещились перешёптывания, перемалывания моей персоны. Было бы легче, если б меня здесь никто не знал, но бывшая вхожесть в этот дом усугубляла удушливое состояние.
За окном уже давно темноту рассеивали уличные фонари, когда демонстративная пытка закончилась. В спальне я, наконец, смогла немного расслабиться, не дёргаясь от
