Заставь меня Не любить. Исповедь - Маргарита Аркадьевна Климова

Не заметила, как серость сменилась беспокойным забытьём. Я стояла в столпе света и не могла пошевелиться. Вокруг клубился душный туман, из которого раздавались злорадный смех, крики, оскорбления. В какой-то момент из молочной пелены потянулись крючковатые руки, толкая и стараясь разодрать на куски, а сверху прогремел резкий голос Немцова:

— Вставай, сука! Хватит спать!

Глава 7

Еле разомкнула глаза, опухшие от нескончаемых слёз. Ощущение, что в них совком засыпали мелкий песок, а ещё и в горло. Игнат навис сверху, давя волной негатива, что-то громко выговаривал, дёргая за цепь, но от слабости, сухости во рту, саднящего дискомфорта в глотке, я ничего не слышала, погрузившись в себя и в свои потребности.

Это какой-то идиотизм. Такая простая потребность посетить ванную комнату сейчас оказалась под запретом. Даже собак выводят на улицу и всегда ставят миску с водой. Наверное, положение моё намного ниже, чем у домашнего питомца.

— Оглохла, идиотка? — рванул за волосы, подтягивая наверх. — Приведи себя в порядок. Воняешь, как подзаборная шлюха. У тебя пятнадцать минут.

На этих словах Немцов освободил меня от ошейника, грубо сдёргивая и царапая клёпками кожу, бросил в лицо полотенце и многозначительно посмотрел на открытую дверь. Попыталась подняться на ноги, но колени тряслись от напряжения, заваливая, как неваляшку. От смены положения потемнело в глазах, и передвижение на четвереньках показалось самым безопасным.

Игнат хмыкнул вслед, но мне в данный момент было на него наплевать. Передо мной маячила возможность добраться до санузла, смыть засохшую сперму с соплями и промочить саднящее горло. Глядя в зеркало, испытала мерзкую брезгливость по отношению к себе. Докатилась. На голове сплошной колтун, на шее яркая полоса с мелкими царапинками, на коленях синяки с ссадинами, на подбородке и груди… Фу… Всё смыть. Срочно…

Прошёл всего какай-то день, а я действительно похожа на потасканную шлюху, отдающуюся за дозу. Увидел бы меня папа. Господи, нет… Лучше бы не видел никогда. Он не перенесёт позора своей дочери. Застрелит Немцова и наложит руки на себя.

Оттолкнулась от столика и шагнула в кабину, выкручивая краны на всю. С каким-то диким остервенением тёрлась мочалкой, сдирая грязь, унижение и воспоминания прошлого вечера. Когда кожа горела огнём, а пространство заволокло паром, позволила себе сделать воду похолоднее, шипя от резкой смены температуры.

Ледяные капли неприятно били по плечам, потоком стекали по спине, возвращая в «здесь и сейчас». Только одни сутки из трёхсот шестидесяти пяти дней. Впереди придётся с захлёбом жрать издевательства, молча глотать и ждать следующего удара.

Зубы чётко отстукивали дробь, по лопаткам пошло онемение, душу заволакивала стужа, когда с грохотом открылась дверь, ударяясь о столик с раковиной и со звоном роняя бутылочки и флакончики.

— Твоё время вышло. Какое ты имеешь право заставлять меня ждать?

Словила губами последние крохи воды, сворачивая кран и сутулясь под тяжёлым взглядом Игната. Почему-то вспомнила, что так и не попила, хотя долго простояла под душем. Не поднимая глаз, потянулась за полотенцем, но была остановлена жёстким захватом за плечо. Уверенное давление пригнуло к полу, в колени впились острые швы плитки, звяканье расстёгиваемой пряжки не оставило сомнений в последующем требовании.

Послушно открыла рот, закрывая глаза и принимая волю Немцова. Такими темпами через полгода стану профессиональной минетчицей. Всё прошло как вчера. Больно, жёстко, грубо, тошно, но без слёз. Холод изнутри будто отключил эмоции, превращая жертву в бездушную тварь, подчиняющуюся хозяину.

Поднялась на ноги, дождавшись контрольных шлепков по щекам, обмоталась полотенцем, противно царапающим по замёрзшей коже, склонилась над раковиной, смывая вспененную слюну со сгустками спермы. Отвратительное ощущение беспомощности и безнадёжности. С упоением прополоскала рот, выдавила на палец пасту и размазала её по языку и зубам, жадно вдыхая свежий аромат мяты.

Игнат ждал меня в спальне, держа в руке ошейник и брезгливо осматривая съёжившееся тело и волосы, свесившиеся мокрыми сосульками. Молча опустилась на колени, слегка отклоняя в бок голову и подставляя шею. Поморщилась от стягивающего ощущения, глотая вновь подступившую тошноту.

— Помимо наказаний, я решил ввести поощрения, — похлопал меня по макушке Игнат, старательно демонстрируя моё положение дворовой суки. — За хорошее поведение будешь получать один элемент одежды. Глядишь, через неделю будешь ползать одетая.

Ублюдок! Поощрять он собрался! Непотребные слова рвались наружу, но я с усилием придавила их, зарывая подальше. Откинулась назад, заглядывая в красивое и надменное лицо. За что моё сердце когда-то откликнулось на него? Избалованный деньгами и властью мальчик, лишённый чести, фамильной гордости и сострадания. Извращённый пороками и безнаказанностью.

— Заработала, — как пощёчину, бросил у ног резинку для волос, с язвительным интересом наблюдая за моей реакцией. — Научишься отсасывать от души — возможно, получишь трусики.

Подцепила пальцами резинку, раскатала по руке, оставив на запястье. Не решилась собирать в хвост единственную защиту наготы. За завесой волос появлялась маленькая, призрачная стена от чужих, порицательных взглядов. Да, прозрачная, за которой не спрячешься, но если закрыть глаза, отрешиться от реальности, то в уме она становилась затонированной, скрывающей истекающую слезами душу.

В столовой нас встретила только тётя Поля. Никогда не устану её благодарить за незаметную для Немцова заботу и поддержку. Она натянуто поздоровалась, расставляя посуду на столе. Рядом со стулом Игната оказался постеленный коврик. Полина постаралась или Игнат приказал? Какая разница…

К ногам плюхнулась тарелка с сырниками, ягодами и горячими круассанами, а чуть в стороне приземлился стакан с свежевыжатым апельсиновым соком. Есть совсем не хотелось, горло нещадно саднило, но я всё равно заставила себя покрошить и проглотить половину порции.

После завтрака Игнат отвёл меня в спальню, оставил в привычном углу и вышел, заперев на замок за собой дверь. С облегчением выдохнула, оказавшись одна в закрытой комнате. Временная передышка без Немцова, переполненного злостью и властью, без нечаянной заботы тёти Полины, относящейся ко мне как к дочери, без безмолвных свидетелей в виде стен этого дома, принимающих меня когда-то по праздникам и в новогодние каникулы.

Хотелось рушить всё, кричать, рвать волосы и истерить. Что же ты делаешь, Игнат? Неужели в твоём сердце не осталось человечности?

Вместо этого свернулась в углу, отвернувшись от двери, подтянула ноги и позволила себе окунуться в счастливое, как оказалось, недавнее прошлое, заливая его солёными слезами.

Глава 8

Моё существование превратилось в день сурка. Пятнадцать минут в ванной, утренний минет, тарелка с завтраком на полу, после него полное одиночество. С приходом Немцова ужин, культурная программа, включающая спортивный зал, просмотр телевизора в гостиной, работа