Гектор Шульц
Сопля
От автора:
Я не одобряю поведение героев, не пропагандирую насилие и выступаю против употребления всякой запрещенной дряни. Наркотики – это зло, которое превращает человека в животное.
Я лишь показал, как все было, и призываю взглянуть между строк и найти тот самый посыл, который я пытался вложить в эту историю. А вот получится его найти или нет — это уже зависит от тебя, читатель.
Глава первая. Бродяжка.
«Я начал жизнь в трущобах городских
И добрых слов я не слыхал.
Когда ласкали вы детей своих,
Я есть просил, я замерзал.
Вы, увидав меня, не прячьте взгляд,
Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват».
Песню из фильма «Генералы песчаных карьеров» в нашем детдоме любили все. И малолетки, старательно выводившие тоненькими голосами незамысловатые куплеты, и старшаки, в чьих глазах давно уже умерло детство и поселилась звериная жестокость. Соберутся, бывает, в красном уголке, гитару со шкафа снимут и понеслась. Сначала эта песня, потом другие. Взрослые, злые, правильные. И так, пока воспитатель спать не погонит.
Но ночью мало кто спит. Кто-то тяжело ворочается на скрипящих кроватях, гоняя в голове не слишком радостные мысли. Кто-то из старшаков доебывается до слабых, а другие втихаря распивают бухло, пользуясь моментом, что воспитатели ушли спать. Ну а те, кому посчастливилось не стать объектом внимания пьяных уродов, тоже думают о своем. О матерях, которые их родили. О жизни, на которую их обрекли. О будущем, которого может и не быть.
Своих родителей я плохо помню. Мать давно спилась и в памяти остался лишь ее мутный образ. Вместо отца в моем свидетельстве о рождении стоит прочерк. По паспорту я Кривошеева Александра Михайловна, только уверенности в том, что моего отца звали Мишей, нет. Кто его знает, откуда взялось это отчество.
Мамка сдала меня в детдом, когда полезли осложнения после полиомиелита. Ей куда важнее было бухать и гулять, чем заниматься с больным ребенком. Это я потом узнала, из личного дела. Полиомиелит наградил меня вялым параличом нижних конечностей. Не таким сильным, как у других детей. Был в детдоме один пацан, так он вообще еле ходил, но ему, можно сказать, повезло. Нашлось жалостливое сердце, которое дало ему новый дом и новую жизнь. На меня же всем было похуй. И родной матери, и тем, кто решался взять ребенка из детдома. Даже воспитатели порой презрительно так посматривали, когда я ковыляла мимо них по коридору.
Я не помню, когда ко мне последний раз обращались по имени. Воспитатели обращались исключительно по фамилии. Нянечка, теть Люда, ласково звала меня Каличкой, и всегда покачивала головой, когда я неловко хромала по коридору. А те, с кем я делила спальню, дали мне другое погоняло. Сопля.
Могло быть хуже. Одного пацана прозвали Сракой. Он даже рта не раскрывал, когда старшаки, гогоча, тащили его в кладовку посреди ночи, чтобы поизмываться. Меня тоже пару раз таскали, как и остальных, кого определили в лохи. Пацанов, девчонок… Старшаки скидок на пол не делали. В кладовке, заваленной матрасами, тесной и пропахшей пылью, могли начать учить жизни. Могли избить. Могли и чего пострашнее сделать. Срака не зря после таких «посиделок» с ними под одеялом до утра трясся, пытаясь сдержать рыдания.
Мне же чаще всего везло. Калина, наш старшой, вмазавшись, мог об меня кулаки почесать. Или на колени поставить и со всей дури лося прописать. В его дурной голове не было места состраданию, а бухло и разная дрянь превращали его в животное. Собственно, из-за него Срака и вздернулся. Я не знаю, что с ним делали старшаки в кладовке, но вернувшись, он не отправился в кровать, как раньше. Только тоскливо осмотрел спальню, голову пригнул и в коридор вышел. Нашли его утром, за пожарной лестницей. В петле висел, высунув распухший язык изо рта.
- Сука бздливая! По-человечески уйти не смог, – ругался потом Калина, когда воспитатели снова и снова таскали в кабинет директора очередного счастливчика, чтобы узнать правду. Но правду им так никто и не озвучил. Не так страшен директор, как те, что всегда рядом.
Но история Сраки быстро забылась и детдом вернулся к привычной жизни. Снова заскрипели по ночам кровати, снова загорелся в кладовой неяркий, холодный свет, где снова за закрытой дверью старшаки ломали очередного счастливчика.
- Неудивительно, что все свалить отсюда пытаются, - фыркнула Куля, когда мы сидели на крылечке, наслаждаясь еще теплой осенью. Воспитатели тогда выгнали весь детдом на улицу: листву опавшую убирать, деревья окапывать, дорожки подметать, да краску обновлять там, где это необходимо. Меня отрядили в помощь Куле. Таскать за ней большое ведро на колесиках, куда сваливали мусор, собранный на территории. И пусть Куля была постарше меня, она, наверное, единственная, кто называл меня по имени, игнорируя погоняло. – Не свои тебя забьют, так воспитатели.
- Это да… - неопределенно протянула я и, попытавшись подняться, плюхнулась обратно на крыльцо, когда Куля потянула меня за плечо.
- Куда ты торопишься, Санька? – рассмеялась она, протягивая мне пачку сигарет. – На, покури лучше. Никуда мусор этот не денется. Ты лучше вот что скажи… Потише у вас там стало-то?
- Куда там, - скупо ответила я.
- Ты же в третьей группе, да? – спросила Куля и, дождавшись кивка, хмыкнула. – Калина у вас там за старшого, значит. М-да, не повезло. Я знаю, что это он до края пацана того довел. Срака, да? Так его кликали?
- Ага.
- Ага, - повторила она, выпуская в осеннее небо аккуратное колечко дыма. – Так, чисто между нами. Чо там стряслось, Сань?
- Сломали его, - пожала я плечами, оглядываясь по сторонам. Куля смеяться не стала, только понимающе кивнула. – Совсем сломали.
- И не впрягся никто, - Куля сплюнула на землю и помотала головой. – Бляди дурные.
Кулю старшаки не трогали, так как она находилась на особом положении у воспитателей и директора. А все потому, что она была звездой на сборных концертах, которые администрация устраивала для нечастых гостей. Преимущественно для проверяющих из различных отделов. Ну и на пьянки ее частенько таскали, чтобы на гитаре поиграла. Стоило Куле струн коснуться, как мигом со всех слетали маски, обнажая
