Королева Лета, умри - Любовь Минеева
– И подружку вашу сейчас захватим. Или как правильно сказать? Наставницу? Матушку?
– Я не понимаю, о чем вы.
– О Красовской Марии Петровне.
– Господи Боже! – возмущенно воскликнула Марина, теряя остатки самообладания. – Она больная старая женщина, имейте уважение к ее возрасту!
Булат жестом указал на заднее сиденье машины. Когда Марина уселась, он ответил:
– Я не уважаю преступников. Не важно, в каком они возрасте.
* * *
Старуха Красовская сидела перед ним за столом, прямая как статуя и такая же бездвижная. Лишь глаза – голубые, неестественно яркие – следили за ним напряженным ястребиным взором. Длинный и прямой нос добавлял сходства с хищной птицей. Осторожной, тихой и очень опасной.
– Расскажите об убийстве Япрынцевой. Вы заранее все спланировали?
– Мы ее не убивали.
Голос чистый и глубокий, тягучий, словно мед. Такой приятно слушать, таким можно заслушаться. Правда, переев меду, можно заработать аллергию.
– А тех, сгоревших в бараке, вы тоже не убивали?
Красовская замялась, но взгляд ясных глаз словно бы стал острее. Она чуть дрогнула, повела плечами и наконец ответила:
– Я не понимаю, о чем вы. Какой барак? Тот, что сгорел в восемьдесят девятом? – На дате она, как показалось Булату, слегка усмехнулась.
– У убийств нет срока давности, вы об этом не знали?
– Мне и ни к чему. Я не имею отношения к пожару. Вам нечем это доказать.
Булат нагнулся вперед словно кошка, почуявшая добычу.
– А, вот как вы решили. Но я нашел ее.
– Кого?
– Выжившую. И она мне все рассказала.
Глава 20
19 июня, 1989 год, Юмаково
День начал гнить с самого утра.
Придя к соседке за молоком, Марья узнала страшную новость – какой-то залетный гастролер, ни имени, ни роду которого никто в колхозе не знал, жестоко убил Илюзу Галееву, заведующую птичником, почтенную вдову, мать семейства и едва ли не самую уважаемую женщину в деревне после самой Марьи – школьной директрисы и жены председателя.
– Тело изуродовано так, что едва узнали! – с вытаращенными глазами вещала соседка, переливая молоко в банку, принесенную Марьей. – На берегу реки ее нашел пастух, утром. Лицо, говорят, лисы поесть успели…
Схватив склянку, Марья побежала домой, не заходя, оставила молоко прямо в сенях и бросилась в правление. Муж уже наверняка знает новость. Надо выяснить, поймали ли гада и чем она может помочь? Организовать сбор средств, как-то поддержать дочерей, что остались без матери…
На улице толпился народ – селян выгнала из домов страшная новость о жестоком убийстве птичницы. Марью это не радовало. В последний месяц ей стало зазорно показываться соседям на глаза – прожигали презрительным взглядом, злые языки мололи за спиной, насмешничали, звали ее «Рогатой Маней», ее, которой всю жизнь руки целовали и кланялись в подол – она же учительница, директриса! Бок о бок с мужем уже тринадцать лет поднимает колхоз, помогает, даже не числясь в работниках, просто по доброй воле, кроме того, активистка профсоюза, кто, кроме нее, сможет выбить в районе путевки в санатории и детские лагеря?! И теперь – Рогатая Маня?!
– Говорят, тот залетный – мужик одной из этих шалашовок фабричных! – Сабира, молодая доярка с роскошными косами, затараторила в ухо, не здороваясь. Она увязалась за Марьей, вприпрыжку едва успевая за ее широким шагом. – Приехал к какой-то из них в гости, та его послала, он напился, бухой – считай, без башки! – и бросился с ножом на первую встречную… Илюза ему просто под руку попала! Ни за что!..
– Долго мы это терпеть будем, Марь-Петровна? – Елена, соседка, продавщица из продуктового, затрещала с другой стороны. – Посевные закончились, до покоса – месяц! Чего они тут торчат, эти помощницы?! Понаехали, притащили за собой городских бандитов, а те – нас всех перебьют скоро?!
– Не преувеличивайте, – спокойно ответила Марья, не сбавляя шагу.
– Куда уж преувеличивать!
Скоро женщины отстали. До колхозного правления удалось добежать в одиночестве. Большой дом из красного кирпича – бывший купеческий особняк, крепко построенный еще в конце прошлого века, – встретил тишиной и прохладой. Никого. Марья, стараясь не сильно стучать подошвами туфель по гулкому полу, прошла до конца полутемного коридора мимо дверей кабинетов и открыла самую последнюю. Сашиной секретарши не было на месте – наверняка все работники правления торчат в бухгалтерии: обсуждают новость за кружкой чая с «коровкой».
Пройдя через просторную приемную, она толкнула дверь кабинета.
– Саша, я только узнала…
И осеклась. Муж в кабинете был не один. За столом напротив него сидела молодая женщина – моложе их обоих лет на пятнадцать, вчерашняя студентка, пару лет как отработавшая на Арслановской швейной фабрике. Марья приблизилась к столу осторожными шагами, точно волчица, почуявшая опасность.
На краю стола, заваленного табелями и отчетами, – чашка чая в тонкой фарфоровой чашке. Этот сервиз, подарок колхозу от райцентра, доставали только по особым случаям, для самых важных гостей. Правая рука девушки лежала рядом с чайным набором, готовая вот-вот подцепить чашку за выгнутый крючок, и они так идеально сочетались меж собой, что Марья невольно залюбовалась.
Девица смотрела на нее с насмешливым любопытством, муж – с искренним недоумением. Никто из них даже не встал. Свободные стулья, конечно, в кабинете были, штук пять выстроились вдоль стены, но Марья принципиально осталась стоять, возвышаясь над хрупкой девицей словно башня.
– Маша? Ты чего здесь?..
Чего здесь? Чего здесь забыла? Чего здесь делаешь? Какой из этих вопросов сейчас уместнее всего задать собственной жене?
– Узнала про Илюзу… Наверное, мы должны как-то помочь. Хотела обсудить это.
Она выразительно взглянула на девицу, но та едва заметно пожала плечами и подняла наконец чайную чашку к губам. К наглым, пухлым, намазюканным губам, которые, несомненно, были самой красивой чертой ее лица. На то, как она делает неторопливый глоток, муж смотрел точно подыхающий от жажды пес – на чистый горный родник.
– Да, печальная история, – пробормотал наконец ее Саша. – Милиция из Биишево уже приехала. Разберутся. Чем тут поможешь…
– Так ты занят? – Марья устала ходить вокруг да около.
Муж суетливо вздохнул, перебрал какие-то бумажки, заглянул в ящик стола.
– Да-а-а, мы тут с Олесей Валерьевной… Ты же помнишь Олесю Валерьевну? Старшая среди наших фабриканток… Обсуждаем вот фронт работы…
Марья вспомнила слова Елены-продавщицы.
– Да фронт-то невелик. Посевные закончены, покос – не раньше середины июля. Нечем больше заняться нашим
