Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц

словно хаотические видения какого-то безумца были напрямую перенесены из его расстроенного разума на холст неким психическим процессом. Они кажутся ещё более жуткими потому, что Безымянный задёрнул светонепроницаемые шторы и осмелился включить прикроватную лампу на самой слабой из трёх ступеней, так что живопись существует в сумраке, который, кажется, источают сами полотна.

Поначалу, ожидая, пока события дозреют, он изучает картины, тщетно пытаясь их понять. Однако вскоре ощущает, как разлады, заложенные в этой живописи, заражают его разум, расстраивают мысли, тревожат его. Когда тревога быстро перерастает в ужас, он ложится на кровать и закрывает глаза. В нескольких дюймах от его правой руки лежит 9-мм Heckler & Koch USP9 Compact, оснащённый глушителем, — тот самый, что был в чемодане, который люди Туза оставили в задней части Toyota 4Runner.

15

Доктор Мёрдок Пенниман ждёт Терезу Гарланд к восьми. Киш, приготовленный домработницей, уже готов — его осталось лишь разогреть в духовке; подадут его с холодной утиной грудкой на салате из спаржи и кале. В ведёрке со льдом остывает превосходное пино гриджо.

Они поужинают, а в десять отправятся в квартиру Эммы Малхолланд, где та будет без сознания — благодаря полезному напитку с добавкой, который он оставил ей. Они войдут с помощью универсального ключа и введут в её кровоток несколько кубических сантиметров воздуха. Вскоре после этого, при любой дополнительной помощи, которая может понадобиться, жизнь Эммы достойно оборвётся; её освободят от мучений старости.

Хотя это рискованно, несколько раз он и Тереза занимались невероятным сексом прямо там же, прямо тогда же — на полу, у кровати умершего. Ощущения неистовые, оргазм — везувианский; но к тому времени, как они возвращаются в его дом, они готовы ко второму раунду, куда более долгому.

Он у себя в домашнем кабинете, просматривает кандидатуры для следующего акта милосердия, который придётся отложить до декабря. Чтобы не вызывать подозрений у немногих чиновников, которые не состоят в Клубе друзей Мёрдока Пеннимана, которых не ослепляет его обаяние и не умиляет его политическая щедрость, лучше ограничиваться всего двумя-тремя такими засидевшимися за год.

Когда в 7:21 вечера звонит стационарный телефон, он узнаёт номер: это мобильный Терезы.

— Здравствуйте, медсестра Гарланд. Чем могу помочь?

— О, ты прекрасно знаешь чем. Я приеду пораньше — и я имею в виду это в более чем одном смысле. Буду через десять минут. У меня судорога в мышце в самом неудобном месте, и её надо снять до ужина.

— А я-то рассчитывал снимать судороги позже.

— До ужина, после ужина, да хоть прямо во время ужина — ты всегда был преданным врачом, способным снять судорогу трижды за один вечер.

— Я серьёзно отношусь к клятве Гиппократа.

— Я так туго заведена, что моя пружина вот-вот лопнет. Понимаешь, о чём я?

Ещё как понимает. Она всегда возбуждена — всегда, всегда, всегда, — но временами сексуальный аппетит Терезы становится особенно ненасытным, словно она богиня Афродита в приступе запойной похоти: иногда в дни, когда они никого не убивают, но почти неизменно — вечером, когда они выселяют из этого мира очередного засидевшегося.

Теперь она говорит:

— Будь готов. Когда я войду в комнату с Сэмом Фрэнсисом, я хочу видеть, что доктор готов. Пусть твой инструмент будет наготове — для процедуры.

Она обрывает разговор, и Мёрдок вскакивает со своего офисного кресла. Это куда интереснее, чем киш с утиной грудкой на салате.

Я хочу видеть, что доктор готов.

Они уже играли в эту игру. Мужчин зрительные стимулы возбуждают куда сильнее, чем женщин, — если не считать Терезу, которую в подходящем настроении до безумия заводит вид мужского тела.

«Комната с Сэмом Фрэнсисом» — это его спальня: над изголовьем кровати висит картина этого художника, выполненная в технике разбрызгивания, и она наводит на мысль о бурном взрыве биологических жидкостей и субстанций.

Доктор раздевается догола, спешит в ванную, едва-едва касается одеколоном с ароматом вербены за каждым ухом и встаёт перед зеркалом в полный рост, любуясь своим великолепным телосложением. Самолюбование — один из самых надёжных способов привести себя в готовность. И он действительно оказывается в полной готовности, когда слышит, как в дальнем конце дома с грохотом поднимаются широкие гаражные ворота на две машины.

Он оставил дверь между гаражом и домом незапертой. Сейчас она будет подниматься по парадной лестнице.

Возвращаясь из ванной в спальню, он готов. Он — сталь. Он — великолепен.

16

Поднимаясь по лестнице, она окликает:

— Вы готовы, мистер Большой?

Ему нравится, когда она изображает это «мистер Большой». По её опыту, когда дело касается секса, все мужчины — подростковые идиоты, независимо от возраста, и им до зарезу нужно, чтобы их уверяли: да, у них всё в порядке, они соответствуют.

— Ты лучше будь готов, — продолжает она. — Я совершенно готова. Мне так хочется, мне так нужно, доктор. Я умру, если не получу.

Мёрдок — человек неглупый, но когда думает маленькой головкой вместо большой, у него IQ кролика.

Войдя в спальню, она видит его совершенно голым: стоит лицом к ней, на физиономии глупая ухмылка, и готов — как монумент Вашингтона.

Она бросает на пол жёлтую папку.

— Ты был плохим мальчиком. Меня тошнит от того, какой ты был плохой.

Он ухмыляется — то папке, то ей. Он растерян, но готов поиграть в ролевые игры, если ей хочется.

— Что бы я ни сделал, я всё исправлю. Прими моё лекарство — и тебе больше не будет дурно.

— Бадди Дюфрейн влез ко мне в дом, всё там перерыл, чуть не задохнулся, когда нюхал моё бельё. Вот я и приехала к нему за ответами — и нашла досье, которое он для тебя собрал.

Всё ещё улыбаясь и пытаясь понять, в какую сексуальную игру она решила сыграть, он снова бросает взгляд на жёлтую папку.

Она говорит:

— Ты хочешь позвонить Бадди, чтобы он приехал, и устроить нам тройничок? Вы оба собирались меня трахнуть, да?

Он делает вид, что ничего не понимает; улыбка дрогнула, но не исчезла окончательно.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Он выглядит глупо. И вдруг — выглядит в точности как тот тупой сутенёр, которого ей пришлось вычеркнуть из своей жизни много лет назад: стоит голый, всё ещё распалённый, словно, оставаясь готовым, сумеет разжечь в ней такое желание, что она простит его предательство и будет делать