Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц
Но затем он находит её. Её выбросило из лимуззина; она, должно быть, перекувыркнулась по асфальту и попала под машину — возможно, и не под одну. Он опускается рядом с ней на колени, но Алисы больше нет: только сосуд, в котором она когда-то украшала этот мир. Её уже нельзя целовать, и он целует руку, что держит кролика, рыдает без удержу, снова и снова повторяет её имя, говорит, что ему жаль — так жаль. Он не знает, прошла минута или пять — ему всё равно, — прежде чем этот жалкий день наполняется сиренами, патрульными машинами, скорыми и пожарными.
Слишком поздно.
Роланд, шофёр, пробирается к Портеру.
— О боже. Мистер Огастин. О боже, она была такая славная.
В слезах Роланд падает на колени, а Портер поднимает взгляд от руки дочери; лицо у него страшное, словно вот-вот обрушится в яму горя. Роланд говорит:
— Я останусь с ней, куда бы её ни увезли. Прослежу, чтобы с ней обращались бережно. Не отойду ни на шаг — ни при каких обстоятельствах, — пока вы не вернётесь и не… не оформите всё как надо.
Портер слышит собственный голос будто издалека, будто он уже вышел из тела и уплывает вслед за Алисой:
— Я не могу уйти. Я никогда не смогу уйти. Я умираю здесь.
Роланд говорит:
— Если у Реджины есть шанс, вы должны быть с ней.
— Она ушла. Она мертва.
Роланд говорит:
— Ей очень плохо, но она не ушла. Видите скорую вон там? Врачи сейчас грузят её в скорую. Она жива — и, может быть, жив и ребёнок, которого она носит.
Больница. Зал ожидания отделения интенсивной терапии. Окна, вымытые дождём. Яркий свет. Белые стены и синий кафельный пол. Воздух пахнет сильным дезинфицирующим средством. Тепло тела ещё не высушило одежду Портера — она липнет к нему. Доктор Менгисте сообщает прогноз; его тёмные глаза смотрят прямо, голос звучит уверенно — не потому, что ему не хватает сострадания, а потому, что он знает: в такую минуту прямота и уверенность и есть сущность сострадания, когда ложная надежда — жестокость. Он говорит:
— Если бы она смогла это пережить, ребёнок родился бы мёртвым. Ваш сын уже погиб. Мне очень жаль. Повреждения внутренних органов у Реджины слишком обширны — невозможно даже представить поэтапный план восстановления и трансплантаций. Её можно удерживать в живых только крайними мерами — и то недолго. Мне очень жаль, но она уйдёт ещё до конца дня.
Портер хочет знать, в сознании ли она. Нет. Он спрашивает, есть ли повреждения мозга, и доктор Менгисте отвечает, что, скорее всего, пока нет, но наверняка он сказать не может. Портер спрашивает, больно ли ей; ему отвечают, что нет.
Меряя шагами зал ожидания отделения интенсивной терапии, сжимая голову обеими руками, будто сопротивляясь черепному давлению, которое может его разрушить, Портер говорит:
— Делайте что угодно. Только держите её живой двадцать четыре часа.
Когда доктор Менгисте тихо предлагает, что милосерднее было бы отпустить её прямо сейчас, Портер подходит к врачу вплотную. Он кладёт руки доктору на плечи — как положил бы старому и дорогому другу, умоляя о самой большой услуге в жизни.
— Вы не понимаете, доктор. Мне нужно поговорить с директором больницы — сейчас. Мне нужны исключительные условия. Есть кое-что, что я, возможно, смогу сделать для Реджины. Шанс — безумный. Если вы постараетесь удержать её живой двадцать четыре часа — получится у вас это или нет, — я сделаю пожертвование в фонд больницы. Сто миллионов долларов. Я организую безналичный перевод средств в течение часа.
Переведённая из реанимации, Реджина Огастин лежит в просторной отдельной палате без сознания; моча отводится через катетер; гидратацию поддерживает капельница. Проведена интубация трахеи; она дышит при помощи вентилятора. Её давление, пульс и уровень кислорода в крови тщательно отслеживаются. В палате находятся медсестра и врач; они работают по частному контракту с Портером Огастином, а не с больницей, и подписали соглашения о неразглашении.
Также присутствуют пять техников из Adjuvant, Inc.; они привезли устройство, которое доставили по частям и собрали прямо в палате. Теперь оно шесть футов в длину, пять футов в высоту и четыре фута в ширину; на каждом конце — рабочее место и стопка из трёх мониторов. Экраны светятся цветными изображениями человеческого мозга под разными углами. Медсестре и врачу машина кажется загадочной, но они не задают вопросов ни о ней, ни о других непонятных устройствах.
Медсестра и врач, безусловно, понимают назначение электро-капюшона, который техники Adjuvant надели Реджине на голову. Он несколько отличается по конструкции от того, что им доводилось видеть раньше, и содержит необычно большое количество электродов; от электродов тянутся провода к рабочей станция для проведения ЭЭГ на тележке. На экране ЭЭГ постоянно видно пять дорожек, отслеживающих гамма-, бета-, альфа-, тета- и дельта-волны мозга Реджины — хотя временами их становится двадцать. Команда Adjuvant — трое мужчин и две женщины — переговаривается вполголоса, употребляя жаргон, который для врача и медсестры, должно быть, почти бессмысленен.
Портер стоит у окна. Порой ему трудно вдохнуть. Ни этот симптом, ни постоянная боль в груди не имеют отношения к болезни. На него давит тяжесть горя и вины, утраты и тоски, — и в отчаянии его соблазняет желание умереть. Они с Реджиной не просто муж и жена: они лучшие друзья, партнёры во всех смыслах, сооснователи трёх успешных компаний. Она умнее даже, чем красива; деловой гений, остроумная и смешная, как мало кто из тех, кого он знал. Он не может представить жизнь без неё. А у него — технологическая интуиция настолько развитая, что впору шутить: он, должно быть, общается с внеземной расой, куда более продвинутой, чем человечество, и получает от неё идеи. Но он всего лишь Портер, а она всего лишь Реджина; они полюбили друг друга на первом курсе колледжа — который стал и последним, потому что колледж уже не мог дать им ничего, что им было нужно, после того как они нашли друг друга. Поженившись в девятнадцать и имея
