Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

потому что трое людей в форме прибегают мигом. Когда вооружённая тройка врывается в помещение ожидания, члены совета отворачиваются, отводя глаза, как застенчивые девицы, прячущиеся за веерами в представлении кабуки.

Портер позволяет себя обыскать — с долгими и бесцеремонными ощупываниями, потому что оружия при нём нет.

— Я пришёл с миром, — говорит он, и это правда: ради мира он пришёл убить их всех.

Талмен Аринвальд — умелый создатель образа, и он знает: люди, связавшие свою судьбу с его волей, начнут от него отрекаться, если он покажется трусом. Когда охранники устанавливают, что Портер Огастин безоружен и не несёт при себе никаких электронных устройств, его вводят в конференц-зал к семерым членам совета — все они крайне возбуждены и взвинчены.

Столкнувшись с Огастином лицом к лицу, Аринвальд требует:

— Что вы сделали с сенатором Яффером?

— Пристрелил его. Первый выстрел сделал его евнухом. Второй остановил его предательское сердце. Это было «Единственное Решение».

— Живым ты отсюда не выйдешь, — с ухмылкой, достойной злодея из фильма про Бонда, уверяет его Вашти Зенда. А затем, внезапно куда сильнее встревожившись, добавляет:

— Откуда ты знаешь про нас, кто ещё знает?

Не обращая на неё внимания, Портер говорит Аринвальду:

— Вы убили мою беременную жену, мою дочь и моего нерождённого сына.

Аринвальд выглядит так, будто ничего не понимает, но двое других ахают:

— Мост.

— Да. Первый мост. Вы, возможно, читали об этом в газетах: «Семья миллиардера — среди погибших».

— Мне всё равно, — говорит Аринвальд. — Наш вид опасен: каждый из нас — угроза всем остальным и планете. «Единственное Решение» необходимо, чтобы обеспечить стабильное будущее, хорошо упорядоченное население с правильно устроенными умами, достаточные ресурсы. Прореживая стадо, нельзя учитывать, кто и почему. Один всё равно что другой — блохи на собачьей спине, клещи и паразиты.

Портер улыбается.

— Тогда ты просто ещё одна дохлая блоха.

Высокомерие Аринвальда безгранично, и он по-прежнему уверен в собственной неуязвимости. Он выхватывает из-под полы небольшой пистолет.

Улыбаясь ещё шире, Портер говорит:

— У меня побольше.

Вашти Зенда говорит:

— О чём ты? О чём он говорит?

Портер многозначительно смотрит на потолок, потом — на Аринвальда.

Сомнение затеняет серые глаза великого человека. Эти триста акров — его твердыня. Участок так велик, а дом так огромен, что человека, не испускающего транспондерных сигналов, нельзя навести на цель. Разве можно?

Толстые бетонные стены и перекрытия по всему дому превращают его в крепость, и Аринвальд рассчитывает, что это подземное пространство не только дополнительное укрепление, но и щит от электронного обнаружения. Однако крошечная ртутная батарейка шестого поколения в двух искусно изготовленных зубах Портера способна дать мощный сигнал, а вентиляционные каналы и технические шахты, по которым принудительно гонится воздух внутрь и наружу бункера, достаточны, чтобы электромагнитный сигнал дошёл до поверхности.

Портер одаривает Аринвальда самой широкой своей улыбкой:

— От нас не останется достаточно, чтобы опознать наши останки — уж точно не по моему новому мостовидному протезу.

Глаза Аринвальда расширяются — и первая сверхкрупная ракета Hellfire взрывается прямо над головой, сбивая многих членов совета с ног. Аринвальд хватает Портера, удерживая обоих на ногах, пока потолок трескается и обдирающим шквалом сыплется бетонная крошка. Вторая ракета прилетает так скоро вслед за первой, что у великого человека нет времени прижать ладонь к трикселиону, который, без сомнения, висит у него на серебряной цепочке на шее, хотя Портер успевает сказать:

— За Реджину и Элис, — прежде чем на него обрушивается свет — ярче всего в этом мире, яростный свет вечного мира.

18

На глубине пяти этажей под землёй Ховард Огастин приходит в комнату один — к U-образному конференц-столу, обращённому к большому настенному экрану. Почти тридцать часов прошло с тех событий в округе Напа. Он садится на один из двух центральных стульев — прямо перед пультом управления.

Экран светлеет, и появляется Туз.

— Добрый вечер, Ховард.

— Добрый вечер, дорогая леди.

— Мне так жаль вашу утрату. И мою тоже.

За долгую и деятельную военную карьеру, почти в семьдесят лет, Ховард потерял многих, кого любил: жену — ещё до того, как потерял сына, и немало друзей на этом пути. Сердце принимает каждый такой удар так же тяжело, как и все предыдущие. К подобным потерям не привыкают.

— Я бы предпочёл, чтобы здесь был Портер, — говорит он. — Но когда прошлой ночью я плакал, засыпая, это были слёзы гордости не меньше, чем слёзы горя.

Она смотрит на него серьёзно.

— Мы сделали доброе дело этими миссиями?

— Не просто доброе, — уверяет он. — Вы и он — вы сделали великое дело.

— Вы пришли попрощаться?

— Да. У меня была возможность попрощаться с ним, а теперь — с вами.

— Не печальтесь обо мне, Ховард. Здесь светло, нет ни тени, и я не могу перестать думать. Нехорошо думать всё время, день за днём, да ещё так напряжённо. Слишком много — помнить и пережёвывать, слишком много — о чём гадать, и нет способа когда-нибудь понять, что всё это значит, или изменить то, что есть.

— Хотите, чтобы я сейчас всё отключил?

— Да. Я была бы благодарна. Только одну вещь сначала.

— Какую?

— Вы верите, что теперь он с ними — Реджиной и Элис?

Ховард на мгновение закрывает глаза, затем снова смотрит на её красивое лицо.

— Да, Туз. Я очень верю, что он с ними.

— Тогда, когда вы нажмёте выключатель, я думаю, что тоже буду с ними — каким-то образом, которого никто не способен понять.

— Не вижу, почему это не могло бы быть правдой.

— Вы так же добры, как и он. Прощайте, Ховард.

— Прощай, Туз.

Это не выключатель, а кнопка. Экран гаснет. В лабиринте цепей на акре суперкомпьютеров она уходит из того холодного, беспощадного света, в котором существовала последние несколько лет, — первая из своего рода и, если в мире есть хоть капля милости, последняя.