Дочь музыканта - Эмми фон Роден

была еще молодой, но некрасивой женщиной, с красными натруженными руками. Она была прекрасной работницей, в руках у нее все спорилось. Она безупречно следила за хозяйством у герра Бутца, вкусно готовила, так что придирчивая хозяйка, как ни старалась, ни в чем не могла ее упрекнуть.

Целые дни Кристель проводила в хлопотах на кухне в молчании и одиночестве, не то чтобы она была черствой или бездушной, но просто не любила попусту тратить слова, ни с кем не делилась своими чувствами и не любила сплетен.

Приняв решение, Кристель поднялась к себе в комнату, вытащила постельное белье и с каким-то непонятным ей самой удовлетворением застелила маленький топчан белоснежной простыней, положила мягкую подушку и цветастое одеяло.

Убирая тарелки со стола хозяев, она слышала, как фрау Бутц приказала девочке отправляться наверх без лампы. Кристель быстро отнесла посуду на кухню, потом вернулась в коридор и осталась там ждать девочку. Вот открылась дверь и в полоске света показалась робкая маленькая фигурка. С жалостью Кристель слушала в темноте, как Миньона шаркает ножками, ощупью определяя дорогу к лестнице.

Когда девочка приблизилась, Кристель взяла ее за руку и привела к себе. Добрая женщина помогла малышке раздеться и уложила на свежую постель, точь-в-точь как маленького птенца в теплое гнездышко.

— Ну, теперь пришло время вечерней молитвы. Ты умеешь молиться, Миньона? — спросила она девочку.

Та уселась, сложила ручки и зашептала слова, которым учил ее отец. А в конце с благоговением добавила:

— Боже, пусть ко мне вернется мой папа и моя скрипка. Аминь.

Девочка улеглась, и Кристель, вздохнув, укрыла ее одеялом.

— Спи, Миньона. Спокойной ночи. Мне нужно спуститься на кухню, вымыть посуду и приготовить все к завтрашнему дню. Я все быстро сделаю и вернусь. Только пообещай никому, ни одному человеку не говорить, что ты спишь у меня в комнате. Слышишь? Даже Августу не говори.

Прикрутив пламя в лампе, Кристель спустилась на кухню с обычным угрюмым выражением лица. Никто бы, глядя на нее, не заподозрил, какое доброе дело она только что сделала.

Иногда за богатством прячется душевная нищета, и наоборот, за бедностью — щедрость, а за некрасивой внешностью — прекрасное сердце…

Глава VI

Кудри Миньоны

С тех пор прошло две недели.

Первый день в доме пекаря был тяжелым для девочки, но последующие оказались еще хуже. Каждый день на долю маленькой дочери музыканта выпадало немало мучений и страданий. У фрау Бутц для нее не находилось ни одного доброго слова. Бруно открыто издевался над ней, при всяком удобном случае старался толкнуть, ущипнуть или даже ударить. Курт во всем подражал старшему брату, разве что делал все это исподтишка. Миньона каждую минуту была начеку, все время с тревогой ожидая новых обид и неприятностей.

«А что же герр Бутц? — спросите вы. — Неужели он ничего не видел?»

Пекарь был хорошим человеком, но очень занятым. Он принял сироту в свой дом, несмотря на сопротивление жены, кормил и поил ее, но не мог постоянно следить за ребенком. Дела в пекарне шли бойко, с раннего утра и до вечера он руководил работниками, заботился о том, чтобы в мешках не заканчивалась мука, хватало масла, изюма и других продуктов. Мог ли он уследить при этом за Миньоной и за тем, как ей живется в приемной семье? В его присутствии девочку никто не обижал, сама она не смела жаловаться, и пекарь считал свой долг исполненным.

Сначала девочка плакала. Ее слезы вызывали злобную радость у Бруно, и он старался вовсю, чтобы досадить ей еще сильнее. Поэтому скоро Миньона научилась держать себя в руках. Тревога и застенчивость девочки росли с каждым днем, но на ее глазах никто больше не видел ни слезинки.

Даже если у человека жизнь совсем беспросветна, ему все-таки остаются доступными маленькие простые радости. Они, словно солнечные зайчики, дарят человеку надежду на лучшее.

Таким лучиком света для Миньоны был Август. Он всегда обращался с ней по-доброму. Фрау Бутц бдительно следила, чтобы ее сыновья близко не подходили к мамзель Побирушке. Она строго запрещала Августу даже разговаривать с девочкой, поэтому он тайком от матери совал ей то яблоко, то орех, то сладкую булку. В дни, когда не было занятий в школе, Августу и Миньоне случалось даже играть вдвоем. Август ждал, пока фрау Бутц задремлет у себя в кресле, а потом тихонько пробирался на кухню к Миньоне и Кристель.

Обычно дети играли в «музыкантов». Миньона брала в одну руку маленькую разделочную доску, а в другую деревянную лопатку и делала вид, что играет на скрипке. Август приспосабливал большую ложку вместо флейты и прилежно выдувал из нее звуки, которых не слышал никто, кроме них с Миньоной.

Дети играли с такими серьезными лицами, словно на настоящем концерте. С помощью фантазии они меняли печальную действительность, представляя, что стоят на сцене, а в зале множество людей слушают их музыку.

Взгляд Миньоны в такие минуты затуманивался, воображаемые звуки скрипки уносили ее далеко-далеко, туда, где не было места ни обидам, ни горечи. Девочка помнила каждое движение, каждую паузу, на разделочной доске она играла точь-в-точь как на настоящей скрипке, и так увлекалась этим, что любимая мелодия звучала у нее в голове.

— Это «Прелюдия», Август, — шептала она. — Ты слышишь? А сейчас сыграем «Серенаду». Это очень трудная пьеса, но она прекрасна, правда?

И Август соглашался со своей удивительной подружкой. Разделочная доска и большая ложка не мешали ему наслаждаться тонким, нежным дуэтом флейты и скрипки. Ту мелодию, которой не слышало ухо, он ловил в выражении темных, глубоких глаз Миньоны.

— Ах, Август, — вздыхала девочка после того, как заканчивался их «концерт». — Если бы сейчас со мной была моя скрипка! Ты не знаешь, куда спрятала ее твоя мама? Если бы у меня была скрипка, я сыграла бы для тебя «Прелюдию» от начала до конца. Ты не представляешь, как прекрасна эта мелодия!

Чего только не отдал бы Август, чтобы вернуть Миньоне ее инструмент! Несколько раз он даже пробирался на чердак с большой масляной 5 лампой в руках. Это было рискованное