Маджара - Дмитрий Кунгурцев

полезла туда зачем-то и нашла. Она у него спрашивает, что это, а он говорит, заработал, это мое, я на них учиться буду, положь на место. А она в школу пошла, к нашей классной выяснять, – все и выяснила. Две недели спустя это было – после твоего ухода. Разве тебе не сказали? Я не знала…

Вот так штука! Почти год я сходил с ума, всех шугался, вскакивал по ночам – потому что во сне меня хватали за руку, когда я снимал со спинки стула этот проклятый красный пакет с долларами, – а она, или ее родители, или хоть кто-нибудь не могли приехать и сказать, что я не виноват, что они знают, что я не вор, что вор нашелся, а я отмыт, это черное пятно больше не испортит мою жизнь. Неужели Славка не знал, что все выяснилось? Конечно, он не знал, а то бы обязательно, конечно, сказал, а она – почему она или ее мама не приехали и не сказали нам, что все в порядке, что мы можем жить спокойно?!

– Лаврухин тоже перешел в другую школу, – сказала она.

Валентин позвал меня:

– Сережа, у них вино кончается, пойдем со мной, принесем наше.

Мы принесли с ним бутылок десять, поставив вино в клетчатую сумку, с которой ездили на оптовку делать закупки. На тесно заставленной кухне, где хозяйничали какие-то женщины под руководством бабушки Варсеник – готовились выносить торт, – мы передали вино дяде Богосу, он попробовал его, это маджара, говорит, молодое вино. «Плохое?» – забеспокоился Валентин. «Хорошее, очень хорошее, только молодое, пьяное, как брага». «Так это ж, наоборот, хорошо, – говорит Валентин, – а то твое вино, Богос, для русского мужика, как сок». Дядя Богос засмеялся: ладно, лучше будем маджару пить, чем водку.

Я был как в бреду, с моей души свалился камень, я стал легким необыкновенно, я просто мог невзначай взлететь – и она, она была тут, это никак не помещалось в моей голове.

Ее родители танцевали, мои тоже, девчонка отплясывала с женихом, Валентин крикнул Карине:

– Гляди, отобьет ведь, она у нас такая.

Я подошел к ней, сидевшей на скамейке в одиночестве:

– Хочешь послушать настоящую музыку а не это фуфло?

– Хочу

– Тогда пошли.

Мы поднялись ко мне в хижину я зажег керосиновую лампу – Васька приволок ее недавно. Она села в кресло-качалку.

– Ой, только не в кресло, оно может выстрелить.

– Как? – Она засмеялась.

– Да так, раскачаешься – и полетишь, как стрела из лука.

– Здорово тут у тебя.

– Ничего.

Она подошла к картине:

– Она тебе нравится?

– Еще чего, просто жалко ее, выбросили на помойку, пускай висит.

Скрипка, спавшая на сундуке, проснулась и замяукала, думала, я ей еды принес.

– Вот черт, надо было Скрипке со стола шашлыка уволочь.

– Как ты ее назвал?

– Скрипка, имя у ней такое.

– Смешное имя.

– Она у нас поет, вернее, пела.

– У кого это у вас?

– У нас рок-группа была, с пацанами, Скрипка была наша солистка, другой не было.

Она засмеялась:

– А что сейчас с вашей группой?

– Распалась.

– Почему?

– Да так.

– Куда бы мне сесть, топчан, надеюсь, не взрывается?

– Нет, гексогена не держим.

Я достал из сундука драное стеганое одеяло и, свернув дырами вовнутрь, положил на топчан:

– Чтоб помягче было, а то всю задницу отсидишь.

– Да ладно, я и на твердом могу. Ой, а гитара висит…

– Висит.

– Сыграешь?

– Даже спеть могу.

– Ну давай, я думала, мы магнитофон будем слушать, а это поинтересней магнитофона.

Я сам думал, что мы будем слушать диски, и хотел уже пойти за ними, а тут вспомнил, как хотел прочитать ей когда-то стихи про золотую рысь – и решился петь. Старался я ужасно, мама говорит, что у меня голос так себе, слух поганый, и я одной энергетикой беру да криком, но в этот раз я старался взять душой.

– Интересно, – говорит она. – Чьи стихи?

– Мои, – говорю, – а то чьи же.

– Заливаешь?

– Вот еще, для тебя, кстати, написал, давно еще, в восьмом классе.

– Можешь принести вина?

– Вина-а?

– Ну да, вина, можешь?

– Могу принести бутылку маджары.

– Мадеры?

– Нет, маджары.

– Ну, тащи.

Я принес из дома бутылку с вином и стаканы, налил себе и ей:

– Черт, закуски только нет.

– Да ладно, на свадьбе объелись.

Мы выпили почти по полному стакану, ни в одном глазу, вот дядя Богос заливает – брага, чистый виноградный сок.

– Вкусное, – сказала она.

– Еще бы, мы с Валентином сами делали.

– Валентин – это кто?

– Отчим мой, хороший человек.

– А помнишь, как ты меня от мальчишек все время защищал, таскался за мной, как тень.

– Я не таскался.

– Нет, таскался.

– Не таскался.

– Таскался, таскался – до сих пор все вспоминают. Больше у меня такого не было, никто меня теперь не защищает, никому я не нужна… Вообще без тебя скучно у нас стало. Возвращайся в нашу школу, а?

– Еще чего.

– Правда, давай, а? Даже англичанка иногда тебя вспоминает.

– Английским матом?

– Да нет.

Вдруг в глазах у меня потемнело – или маджара в голову ударила, или она. Я до этого все время слонялся по хижине, а моя увеличенная тень слонялась за мной – свет керосиновой лампы старался сделать мою тень пострашнее, – а тут я вдруг упал с ней рядом. Она, вы не поверите, уронила голову мне на плечо, а потом как-то само собой ее лицо оказалось возле моего лица, ее губы – возле моих губ, и мы взяли и поцеловались. Просто сдохнуть можно! Дальше все шло как во сне – только не в кошмарном, ну, не совсем кошмарном, а таком, который потом стараешься разгадать. А может, это и в самом деле был сон. Но я не хочу про это рассказывать, потому что это только мой сон. Когда я очнулся, ее со мной не было: хижина была пуста. В домике на соседнем хребте горел огонек – там не спали, или полуночничали, или уже проснулись, над домиком сияла огромная, в сто раз больше огонька, луна, откуда прилетают светлячки. У соседей было темно и тихо: свадьба кончилась, все разъехались. Я сидел на пороге хижины и думал о том, что со мной произошло. Я нашел на одеяле длинный седой волос и намотал его на палец так крепко, что кончик пальца покраснел. Это такой сон, что стоит яви. Луна скрылась за горой. Огонек в домике на вершине погас. Звезды стали бледнеть. Я замерз и пошел домой. Наступал новый, совсем неизвестный день незнакомого века.